Сиреневые лепестки

Полина расслабленно лежала на смятых простынях. Её золотые кудри разметались по мягким подушкам, стройная нога в спущенном чулке была закинута на бедро мужчины. Тусклый свет ночный фонарей, проникающих с улицы, и фар от изредко проезжающих под окнами немецких грузовиков, и автомобилей, скользил по ореолу белоснежной груди Полины, мерно вздымающейся от чуть прерывистого дыхания, так и по её бедрам, где всё ещё цвели нежным бутоном розовые отметины от пальцев её любовника. Полина сладко потянулась, как довольная кошка, ей захотелось укрыться тёплым одеялом, потому что становилось прохладно, хотя в квартире «Зиберта» было не так холодно, как в той, где жили они с Анфисой. —…А мы сбежали. — Полина улыбнулась, прильнув к плечу мужчины, не спеша выводя на его торсе узоры алыми ноготками. — Анфиса отвлекала одного партизана, я — другого. Их было несложно толнуть на путь искушения. — Полли рассмеялась. — Нам чудом удалось сбежать. Не знаю, что было бы, окажись они менее гуманны. Может быть, мы не представляли для них особого интереса. В конце концов, ни я, ни Анфиса не немецкие шпионки. — Полина вновь улыбнулась. — Расскажи лучше: как тебе удалось всех обмануть? Теперь я знаю: почему понравилась тебе… — вкрадчиво прошептала Полина. —…вы немцы, падки на наших девушек. — Полина запечатлила поцелуй на его плече, прежде чем подняться со смятой постели. — Я хочу принять ванную. Я быстро. У тебя же есть горячая вода?.. Когда Полина вернулась, она с удовольствием устроилась вновь под горячим боком мужчины и тёплым одеялом. — Так непривычно. Мне до сих пор хочется назвать тебя Лешей. Прости, это так странно. — уже сонно произнесла Поля. — Я могу переехать к тебе? Там, где я живу, просто ужасно. — Полина чувствовала, как её клонит в сон. Мужчина ощущал приятную усталость. Довольный собой и Полиной Алексей чему-то усмехнулся и вытянулся во весь рост. Он слушал её, в голове возникали всё новые и новые мысли. Чекисты не были так ужасны, как представляли их враги народа. Виновен — отвечай. Это было правильно, но фабрикация дел ради статистики — это было то, что Алексея задело. Он не был жесток, но был жёстким человеком. Лагин не участвовал в расстрелах даже во время «Большого террора». Ему приходилось убивать, но это был сильный и смелый противник, а не беззащитные люди. Он знал, что с этим сработаться пока не сможет, но легенда требовала невозможное сделать возможным. И Алексей Вениаминович к этому привык. Он уже осознавал, что не все люди заслуживают его помощи и жалости, и они пользуются этим. И если он один раз позволил себе сменить наказание на более лёгкое, то сразу все подследственные запросили освобождения. Лагин понял, что мягкость ему только повредит. Мальчишеская наивность исчезла, когда Алексей начал работу во втором управлении. Перед войной его перевели в контрразведку. Тут уже было не просто механическое заполнение бумаг, а тонкая психологическая игра. Алексей учился быстро: благо, граблей раскидано было много, есть на чём походить. Разведка и контрразведка были так далеки друг от друга, но Лагину это дало незабываемый опыт. Он знал, как держаться на допросах, но в глубине души хотел, чтобы при аресте его сразу застрелили на месте. — Горячая вода есть, — Алексей кивнул, глядя Полине вслед. Как только за ней закрылась дверь, Лагин тяжело вздохнул. "— Наивная дурочка, тебе не пришлось столкнуться со всеми ужасами оккупации. Ты не еврейка, не коммунистка, ты красивая не той красотой, какой красивы русские женщины, а иной — европейской. Холеное белое тело, золотистые кудри," — думал Лагин, "— тебя не валили в придорожную грязь, не хватали за волосы, насилуя. Ты видела лишь трупы, испытывала голод, но ты не знаешь, каково иной женщине пришлось за всё время оккупации. Ты стонала от удовольствия под немцем, когда другие стонали от боли, ты дарила нежные ласки, когда другие, выплёвывая зубы и сдерживая тошноту, через силу делали это. Тебе повезло. Твоя красота сослужила хорошую службу." Алексей натянул на себя одеяло. Оборотная сторона медали была продумана до мелочей. Полина вернулась и устроилась под боком. — Меня забросили в Союз перед войной, — начал рассказ Пауль. — Я устроился на работу в органы с большим трудом. У меня была рекомендация лучшего друга «Лагина», попавшего к нам в гестапо. Я был на хорошем счету и вскоре добился перевода во фронтовую разведку. «Воевал» здесь, на территории Остланда. Приходилось действовать очень осторожно, чтобы не спугнуть русских. Я стал их другом. — Алексей Вениаминович говорил скупо, зная, что Полине не обязательно знать все подробности. — Не надо. Это для меня слишком опасно. Возникнут ненужные вопросы. Разве Пауль — это сложное имя? — с обидой спросил Лагин, но потом улыбнулся. — Конечно, можно. Только Анфису с собой брать не надо, мы и вдвоем управимся. — Алексей чувствовал, как глаща слипаются и его неумолило охватывает усталость и сон. Утром Зиберт осторожно выбрался из-под одеяла, боясь потревожить Полину. Пауль быстро оделся и разложил на столе завтрак. Это был не скудный паёк: такой, как в Смоленске, а по тем меркам богатое застолье. Пообедать они могли в ресторане, а желудок уже требовал подкрепления. Зиберт стоял у окна и смотрел на красную остроконечную крышу дома, где располагалась полевая жандармерия и гестапо. Напротив находилась комендатура, а поодаль — театр. Пауль обернулся — его взгляд скользнул по обнаженному бедру разметавшейся во сне Полины. Алексею было немного обидно, что она предпочла ему немца. И он начинал ревновать Полину. Лагин решил, что если они выживут и вернутся в Союз, то первым делом, у себя на родине, он накажет её. Возьмёт грубо, без жалости, а перед этим хорошенько выдерет ремнём. Утро было тусклым и серым. Небо попрежнему было затянуто тяжелыми тучами, облака чернели, а ледяной ветер раскачивал иссохшие ветви деревьев, заставляя прохожих сильнее кутаться в шерстяные платки. Полина сладко потянулась, нехотя выбираясь из-под тёплого одеяла и тёплой, нагретой их телами постели. — Guten morgen, liebling. — промурлыкала Полина, игриво стреляя изумрудными глазами, приобнимая Пауля со спины. Её губы коснулись его щеки. Взор упал на окно, за которым возвышались шпили безликих серых домов, и лишь алые знамёна Рейха развивались на ветру, разбавляя эту монохромность. Полина, полностью обнажённая, по утру, выглядела по-особенному очаровательно. Кудри чуть растрёпаны, распущены и спадают почти до талии, лишь слешка сокрывая её белую аккуратную грудь, как у барышень с фривольных немецких открыток, которыми обмениваются солдаты. — Wie steht dir diese uniform, mein tapferer Herr Siebert. (Как же тебе идёт эта форма, мой доблестный герр Зиберт.) — прошептала Полли, проводя тонкими пальчиками с кроваво-красным маникюром по плечам Пауля, спускаясь ниже к ремею на его галифе с холодной пряжкой, а затем, с лукавой улыбкой накрывая рукой его горячий пах, лаская сквозь дорогую форменную ткань. Её губы жарко поцеловали его, и она прижалась к нему всем телом, должно быть, в этот момент посмотри кто-нибудь наверх — увидел бы в окне весьма пикантную картину, почти как в парижском квартале красных фонарей: обнажённая женская фигура с оголёнными соблазнительными ягодицами. Конечно, Полина хотела позавтракать, но ей хотелось подкрепить вчерашний успех, да и она сама жаждала близости. Нет, это нельзя было назвать любовью. Но это была страсть, влечение. В её душе была ещё тоска по Вильгельму, но сейчас, с Паулем, ей было необходимо завязать новые отношения. Теперь, когда знала, что он вовсе не советский человек, не сотрудник НКВД, не преданный коммунизму и партии человек, а немец, всё было иначе. Так считала Полина. И её отношение было к нему совершенно иным. И, конечно же, для него будет даже долгом принять ребёнка от такого же, как он, немецкого офицера. Немецкая кровь, хорошая генетика. Поля не сомневалась, что ребёнок будет красивым. Вильгельм, как служащий SS, обладал статной внешностью, светлыми волосами, почти белокурыми, и голубыми глазами. У неё самой был оттенок волос приятно золотисто-медового цвета. Вильгельм даже шутил, что если бы Рейх позволил такой брак, это был бы весьма хороший союз. Он считал, что русские красавицы ещё остались в обществе пропитанном большевизмом. А сейчас… Возможно, когда она родит арийского ребёнка, если Пауль захочет, или так сложится, она родит ещё одного дитя. Она пышит здоровьем и вполне на это способна. Их жаркие поцелуи вновь плавно перешли к близости прямо в гостиной, на столе. И лишь после, уже одетая, разрумянившаяся от ласк и горячей воды Полина с аппетитом уплетала вкусный завтрак. — Пауль, тогда я сегодня же переберусь к тебе. — сказала Полина, намазывая столовым ножом ореховое масло на румяную булочку. Она говорила по-немецки с акцентом, немного на русском, но всё же она могла продемонстрировать, как ей казалось, её немецкому любовнику свои знания и успехи в изучении их языка. Не зря её так ценили как артистку. — Жаль, Анфиса обидется. Ты точно не хочешь пожить втроем? — Полина задорно рассмеялась, её глаза лукаво горели как там, в кабаре, когда они с Анфисой эротично танцевали в полупрозрачных нарядах. — Хорошо, я с ней поговорю. Всё же она моя подруга. Пауль… — Поля поднялась, пересаживаясь на колени к мужчине, и ласково уткнулась ему в плечо. — Ты поможешь мне с одеждой? У меня здесь совершенно ничего нет. Только одно вот это платье. Анфиса с трудом достала на рынке. Ты же хочешь, чтобы твоя любовница хорошо выглядела, м? — Поля лукаво улыбнулась, запечатляя поцелуй на шее Пауля. Как же от него приятно пахло немецким парфюмом. — Кстати, а ты расскажешь мне, откуда ты родом?.. — Полина надкусила кусочек шоколада, с непосредственным кокетством надевая на свои кудри фуражку Зиберта, пока грелась в обьятиях на его коленях. *** —…Значит, подруга, бросаешь меня здесь, да? — Анфиса усмехнулась ярко-алыми губами, не спеша раскуривая сигарету, сидя на старой софе у окна. Сигареты ей принесла Полина, как и свёрток с продуктами — взяла из дома Пауля немного деликатесов. — Анфис, прости. Я попыталась. Он не согласился. — Полина закусила губу, чуть виновато глядя на подругу. — Но я уверена, ты скоро кого-нибудь себе найдёшь. Я буду приносить продукты. Сегодня можем закать пару платьев у модистки и купить ткани. — глаза Анфисы загорелись. — Вот за что я тебя люблю, Поля, это за щедрость. Ладно, я же всё понимаю. — Анфиса хмыкнула, туша окурок. — Показывай, что принесла! Шоколад? Боже, я уже без него с ума сходила. — зашуршала бумага, пока Анфиса разбирала принесённое. Конечно, найти любовника на ночь это одно, а постоянного — сложнее… Но Поля была уверена, что Анфиса справится. Анфиса красива. Кокетлива. Опытна. — Слушай, Поль. Как ты этого гестаповца соблазнила? Совсем не страшно было? — Анфиса любопытствующе взглянула на Полину и та, лукаво улыбнувшись, поведала ей удивительную историю. Что поделать: девушки любят посплетничать, а Полина и Анфиса подавно. Известие о том, что Алексей вовсе не Алексей, а немецкий агент засивило Анфису присвистнуть. — Теперь понятно, почему он тебя спас! Поразительно! — девушки проболтали почти до полудня, а после отправились за покупками. Холод стоял жуткий, и хотя обе они были одеты довольно просто — взор прохожих: злые, колючие привлекали их навитые кудри и ярко алеющие губы. — Проститутки. — бросила какая-то женщина и заспешила прочь. Зато солдаты оборачивались и иногда свистели им вслед.