Сиреневые лепестки

Рука Алексея сама по себе легла на рукоять «вальтера». Страха не было, было лишь праздное любопытство. Лагин очень хотел узнать, какого цвета мозги у Арсения, но сдерживался. Он с ненавистью взглянул на полицая, спокойно прикуривающего сигарету, и остался стоять. Алексей промолчал, но руки с пистолета не убрал. Сейчас Полина волновала его меньше всего. Особой привязанности к ней не было, да и сейчас некогда было рассуждать о любви. — Можешь оставить Полли себе, — на немецком сказал Алексей, широко улыбнувшись, и шагнул навстречу Арсению. — Но ты, мой друг, обознался... — Лагин мелкими шажками двигался навстречу полицаю. Руки он от оружия убрал и чуть развёл в стороны. Рядом захлебнулся выстрелами ещё один автомат. С первым его выстрелом Алексей прыгнул на Арсения. Реакция у того была отменная. Пистолет… Лагин успел схватить Арсения за рукав и дёрнуть. Пороховые газы обожгли щёку советского разведчика. Алексей навалился сверху. Чувствовалось, что Арсений — опытный боец. От рокового захвата Лагина спасло только приближение эсэсовцев. Они разняли мужчин. Пауль-Алексей быстро сказал, не давая Арсению и слова вставить. — Он убил Ганса. — форма была безнадёжно испорчена, но Зиберт не обращал на стекающую грязь никакого внимания. — Подошел к калитке, вижу, этот в Ганса стреляет. Остановить не успел. Хотел арестовать. — полицаю уже заломили руки, но и Зиберту вежливо попросили проехать с ними в гестапо. Лагин с трудом сохранял спокойствие. Да, слово русского, хотя и полицая, против сотрудника СС — это ерунда. Но ещё неизвестно, что наговорит Арсений на допросе. У Алексея была хорошая легенда, но с партизанским отрядом и Полиной получилось плохо. Если гестаповцы покопаются в архивах РСХА, то будут выужены личные дела того, настоящего Зиберта, а от фактов уже не отмахнешься. Четвёртое управление НКВД сильно, но не всесильно. Документы были выужены из портфеля погибшего ревизора, а фотокарточку уже наклеили сами. Пропуска делали уже на месте — липа хорошая, но всё же липа. Пауль держался в стороне от Арсения и обдумывал то, что он скажет на допросе. Полицай мог сказать всё, что угодно. Начнутся проверки. Главное, избежать заключения. Иначе, он застрянет здесь надолго. А этого нельзя допустить. Завтра придётся уезжать из Минска. В гестапо не дураки, сопоставят сегодняшние диверсии, рассказ русского, пошлют телефонограмму в РСХА и всё. Жене только похоронка придёт: пропал безвести. Что теперь делать? Что делать самому? Что делать с Полиной? Лагин задумался и схватился рукой за борт грузовика. На пальцах осталась жидкая грязь. Полину оставлять было нельзя. А если Арсений её действительно…? Враньё! Уезжали они из Минска вместе. До деревни ехать далеко. А если его сотрудники успели Полину похитить? Тогда что? Искать? Это будет напрасная трата времени. К этому моменту очухаются фрицы. Алексей мрачно взглянул на Арсения, а потом на горевшую деревню. "Зря меня послали в разведку, — заныло сердце. — Слабак, идиот… Операцию провалил." В гестапо горел яркий свет. Лагина провели в кабинет первого, как пострадавшего. Следователь вопросов почти не задавал, лишь молча хмурился и изредка поднимал на Алексея глаза. Взгляд был острым, как бритва. По рассказу Лагина выходило, что он условился встретиться с Гансом у дальней околицы. Это было правдой. Но дальше действующие герои поменялись местами: якобы, Лагин увидел, как Арсений убивает Кронберга. Зиберт замолчал — следователь нахмурился и что-то начертил карандашом. — Штурмбаннфюрер, вы свободны, а завтра придёте на очную ставку, — было видно, что немец-педант брезгует заляпанных грязью брюк. — Я не могу. — снова острый, как бритва, взгляд. — В чём дело? — У меня командировочный лист в Ровно, — Алексей не лгал. Вчера ночью он вытравил кислотой прошедшую дату и проставил сегодняшнее число. Лист был из портфеля ревизора. Завтра он должен быть в центре рейхскомиссариата «Украина». Зиберт с готовностью предъявил документ. Следователь пожевал сухими губами. Печать уже почившего Кубе его смутила, но Пауль пояснил, что командировочное выправлено было за год до этого. А планы его проверок очень тщательно рассчитаны по дням. Не явиться не может: отвечает головой перед РСХА и перед самим Мюллером. Конечно, про Мюллера Алексей приврал для пущей острастки. На следователя это подействовало. После долгих проволочек его отпустили домой. — А вы с этим полицаем не яшкайтесь. Русские — народ подлый, — мстительно сказал Алексей, вставая. — в коридоре он столкнулся с Арсением. Штурмбаннфюрер сделал вид, что вообще не заметил задержанного и его ненавидящие глаза. С тайным удовлетворением и жадно, будто на его шее уже затянулась петля, Пауль вздохнул холодный воздух медленно наступающей зимы. Оппель Зиберт заводить не стал, он пешком пошёл домой. Если можно было бы охарактеризовать минувший день, то никакие цензурные выражения не лезли в голову Арсения. Самым поганым было осознавать то, что паршивый коммунист был в его руках, был загнан в ловушку и если бы не жажда Арсения поглумиться, растянув столь сладостный для него момент разоблачения советкого агента, играя на его нервах, тогда бы он не проводил долгие мучительные часы в неведении, здесь, в Гестапо. Проклятые педантичные фрицы безукоризненно следовали отточенной системе и дотошно проверяли каждый факт. Приоритет чинов имел для них первостепенное значение, именно на этом доверии и сыграл Алексей. Меньшее доверие вызывал русский. И не удивительно, что Арсений был вынужден отвечать на вопросы в течении нескольких часов. Это раздражало. Разность менталита и подходов была слишком явной. Если для большинства советских людей на первом месте стояло действие, говоря проще — «вначале всем бьём морду — потом разбираемся», то для педантичных немцев всё обстояло совершенно противоположным образом. Лже-Пауля они возвращать не спешили, как и переходить к активным действиям по его задержанию. Единственное, что в этой паршивой ситуации для Арсения сыграло ему на руку: до пыток дело не дошло. На контакт со следствием он пошёл сразу, и те, в свою очередь, пребывали в замешательстве. Впервые под подозрением в столь серьёзном преступлении были два человека, чья виновность была малообоснована. Пауль Зибер — служащий гестапо, офицер, представленный к наградам, зарекомендовавший себя как идеальный и достойный офицер Рейха. Арсений — полицейский, на чьём счету не одна операция и успешные аресты коммунистов, евреев и партизан. Правда, не в его пользу был один существенный факт: он русский, а не немец. Коллаборационист. Предатель по сути. Что мешает ему, русскому, пристрелить солдата Рейха?.. Бесценное время задержать истинного агента было утеряно. Лишь когда забрезжал рассвет в квартиру, где жил Алексей, вломились солдаты гестапо. Они перевернули всё, но всё, что обнаружили, это пустующие комнаты, кое-где разбросанные вещи, раскрытые настеж шкафы. Было видно: уходили в спешке. А в это самое время следователь гестапо изучал в своем кабинете весьма интересные документы, переданные в управление неким «доброжелателем». Там были и планы советской агентуры, позывные, пароли, дислокация. Было даже несколько потёртых снимков и информация о провальном деле, связанным с покушением на Кубе. С одного снимка смотрело знакомое, хоть и значительно молодое, нежели сейчас, лицо сбежавшего лже Пауля. *** Сенечка! Ты вернулся…! Миленький! Анфиса бросилась на шею своему возлюбленному, едва тот переступил порог квартиры. Тот выглядел морально уставшим, а ещё чертовски злым. Но целым и невредимым, правда, глаза полыхали такой яростью, что Анфиса аж слегка струхнула, но потом жарко поцеловала. — Я ночь не спала, я… — быстро затараторила она. Её щёки горели румянцем после мороза. Но она надеялась Арсений не поймет, что она выходила из дома. Ему было и не до этого. — Сука! — Арсений ударил кулаком по столу от чего Анфиса ахнула, прижав руки к округлой груди, утянутой алым бархатом платья. — Арсений, это очень грубо! Я ничего не сделала! — губы девушки дрогнули, и она чуть надулась. — Я ему тут на стол накрываю! Обхаживаю, а он… — она умолкла, продолжая заставлять стол горячей едой, чтобы откормить после ночи заключения своего любовника. — Да не ты, сука. — хрипло пояснил Арсений, залпом осушая стакан водки, заедая луком. — Я про гниду эту… Красную. Что б его свои же советы порешили! — Арсений жадно набросился на жареную картошку с грибочками, приготовленную Анфисой. После допросов и пребывания в эмоциональном напряжении было не до манер. — Эй, Анфиска, не дуйся. — Арсений ласково ущипнул свою барышню, а затем заигрывающе шлёпнул, чуть ниже поясницы, притянув к себе на колени. — Что это ты надулась, м? Разве я тебя так называл хоть раз? — он чуть расслабленно вздохнул, когда его тело ощутило женское тепло. Его ладони поглаживали женское колено: шёлковые чулки чертовски дефицитные, дорогие, но оно того стоило: достать для Анфиски несколько упаковок. Как она менялась в этих трофейных нарядах. Такая холёная барышня. Не знал бы её — принял бы за немку. — Один раз назвал. — Анфиса изогнула тонкие накрашенные брови и усмехнулась. — Назвал меня продажной с… — Может быть напомнить, что ты крутила шашни ещё и с немецким майором? — Арсений хмыкнул. — Другой бы тебя излупил. А я хоть пальцем тебя тронул? — он коснулся её темного локона, мягко заправляя за её ушко, где мерцала серёжка из искуственных камешков. — Хотя чертовски хотелось. — он вновь усмехнулся. Ладони легли на аккуратные бёдра Анфисы. Конечно, как он мысленно отметил, Полина была стройнее, но это не значило, что Анфиса была дурна, вовсе нет, просто чуть пышнее. Ей это даже шло. — Знаешь, милый, ты тоже не образец верности. — глаза Анфисы лукаво засверкали, когда её руки нежно поглаживали Арсения по плечам. — Мы оба стоим друг друга. Так… Ты мне расскажешь, что произошло? Я чуть не сошла с ума от страха. Гостиную заливали алые росчерки лучей восходящего солнца, отблески играли в зеркалах, в серьгах полуобнажённой Анфисы, которая сладкозвучно стонала, а где-то под старой софой досыхали после грязи, наскоро заброшенные туда, дальше от мужских глаз, женские сапожки.