Заблудившиеся реки

— Что это? Еще даже не видя, что у брата в руках, Брок подрывается, будто ошпаренный. Оборачивается прямо так, как был, с кузнечным молотом в руках, пылью миров на предплечьях. И застывает, по-глупому рот приоткрыв. В ладонях Синдри — срань ведь какая — та самая шкатулка, Хельхейм бы ее побрал, как знал, надо было в ближайшую лавовую реку зашвырнуть, да куда угодно, только бы соблазна вернуться не было. Вот и лежит теперь в пальцах, такая ладная, резная. Предательская. — Брось, — рявкает отрывисто, о тоне не заботясь. Синдри косится на него с недоумением. В глазах мученическое какое-то терпение — мол, что на дурака попусту обижаться. И конечно же открывает шкатулку. Брок сейчас даже согласился бы, чтобы его молнией шарахнуло — тогда бы Синдри бросил этот клятый ящик, к нему кинулся, глядишь, потом и вовсе бы позабыл. Или Тор нашел то спорное решение в рукояти Мьельнира, какое он из упрямства в последний раз оставил, и пришел бы ему морду бить — что, в общем-то, одно и то же. Или тот бородатый с сынком заявились, да мелкий с расспросами полез, потому что ему как всегда, больше всех надо. Но мироздание, видимо, чем-то на Брока обижено; может, не надо было Сраную благодарность зажаривать или напирать на переплавке Андвари. Ничего не происходит, Синдри щелкает нехитрым откидным замком и откидывает крышку. Броку мало за что в жизни стыдно бывало, по пальцам пересчитать можно. И вот эта штука — где-то совсем рядом с первым местом. Пальцы у Синдри делаются медленными и нерешительными. Растерянными будто — нет сил взгляд на лицо поднять, да выражение его увидеть. Медлят, словно не решаются прикоснуться. Внутри цепное, гармовское голову поднимает, лучшая защита нападение: что, недостаточно хороша для тебя моя работа, лучше бы сделал? Да так само и затихает. Не работает это с Синдри, никогда не работало. Словно на самого себя глотку драть. А в шкатулке — разное. Изящное, нарочито грубое, простое, камнями инкрустированное — всякое, в общем. Все то, что Брок за эти годы для него сковал. Взгляд против воли цепляется, память бередит. Булавку для плаща, что сверху лежит, он одной из первых после расставания сделал. Обида на брата была сильная, жгла нутро не хуже чар Гулльвейг, и иной раз удивительно делалось — как ребра еще от жара этого не ощерились? Променял его — да еще и на кого. И Брок работал, клятую злость в движениях молота вымещая, меха ее раздувая, дни за днями, пока от бессилия прямо там, в мастерской не падал. Но иногда все равно накатывало. Когда по привычке просил щипцы подать или пламя сильнее раздуть. Или оборачивался с улыбкой самодовольной, но заслуженной — ну как, ладно вышло? — да замирал, когда обухом осознание било. Нет никого рядом. Ушел Синдри, бросил. Не приснилось. И тогда хоть волком вой, хоть свои же инструменты грызи. Ничем не излечить. Накатило раз — и Брок булавку эту сковал. Изящную, но крепкую: с одной стороны серебро, на звездном свете и волчьем молоке закаленное — сколько же за ним погоняться пришлось, а — Хати за месяцем бежит. А с другой латунь, драконьим пламенем отполированная, Скель пытается солнце сожрать. Любил Синдри эту историю, ох как любил, слушать раз за разом был готов, еще и дыхание при этом задерживал, даже шутить над этим не получалось. А еще Синдри любил красивые вещи и мастерство. И плащи, волчьим мехом изнутри подбитые, длинные, чтобы можно было полностью закутаться, щекой к пушистому меху прижаться, да через него на работу Брока поглядывать. Думал тогда — Хель с ними всеми. Всучить наверняка бы растерявшемуся Синдри эту булавку, да выдавить из себя — прости. Сгоряча я, неправ, знаешь же, каким бываю, да и ты ведь тоже хорош — в тот момент он даже это готов был проглотить. Только возвращайся, а? Славная вышла штука, даже несмотря на то, что он раньше даже похожего не делал, да и вообще ниже своего достоинства считал. А потом проспался и забросил куда подальше. Чего это только он должен прощения просить, да еще и первым. Пусть Синдри со своей колдуньей вместе в Гиннунгагап катятся. А вон ту заколку он сделал, когда Скади лук на починку привезла. Она зачем-то начала рассказывать, что с плечами и креплениями совсем беда — еще бы, с такой-то заботой — а Брок пытался ком в горле проглотить. Смотрел и видел не перетянутую тетиву и стертое покрытие, а клеймо их старое. Общее. Он сказал — починю. И починил. А в перерыве безделушку эту сделал, слишком уж паскудно стало. В его лапищах она совсем хрупкой казалась, до того аккуратной была. Тоже латунь, Синдри ее по-особенному любил, и работать с ней тоже, да и смотрелась она на нем здорово. Листья яблони, настолько тонкие, что, кажется, просвечивают, исчерченные тонкими жилками-изломами, глаза после работы болели как песком засыпанные. А цветки истертым лунным камнем пересыпаны, он еще их потом жемчужной настойкой да сейдом закрепил, чтобы запах шел яблочный, только ненавязчивый, а легкий совсем, ветреный. Чтобы вдыхать и думать, не показалось ли. Штука снова вышла ладной; даже еще лучше, чем предыдущая. Словно отголосок того беззлобного поддразнивания: Синдри иной раз совсем трепетным делался, не то, что дева, даже не всякая хульдра так могла. Брок случая снасмешничать не пропускал, да каждый раз неловко мягким делался. Не получалось с привычной грубостью лезть. А ежели кто не понимал, что такое только ему дозволено, тоже пошутить пытался, то он первым в драку лез. Чтоб неповадно было. А еще в этой заколке просьба была, которую вслух никак не получалось выдавить, даже наедине с собой. Безнадежное, пёсье какое-то: собери волосы как раньше, будто связан с кем-то супружничьими узами, несмотря на всеобщее недоумение, знаю ведь, что ты назло мне распустил. Неправильно это, нечестно. Мы ведь до сих пор друг другу принадлежим. Само мироздание нас соединило в материнской утробе. Что же теперь не заплетаешься, будто ничейный? А пояс тот гибкий, тонкий, у края шкатулки притаившийся, он из-за слухов сделал. Принесло ветром: мол, Синдри, из братьев-мастеров который, на север перебрался, осел, что-то важное делает. Что-то важное — это рабочая горячка, значит. Горячка — это сутки в мастерской безвылазно, горящие глаза, спутанные волосы, нижняя рубаха потом залитая. А еще — что не жрет тот ни хрена. Брок знает, почти всю жизнь бок о бок, чай. Оттого и собирает пояс этот из звеньев тонких, как листья на самой верхушке Иггдрасиля. Чтобы спохватывался хоть, когда спадать начнет. Хотел какому-нибудь торговцу бродячему всучить, да подкупом заставить Синдри передать — только нигде такого честного идиота не нашел. Пояс отправился в закрома, с глаз долой. С годами вещиц таких на целую шкатулку насобиралось. Брок даже клейма на них не ставил — баловство ведь. Да и выковано оно было не для того, чтобы мастерство показать. Чтобы Синдри приятно сделать. А потом, когда они снова сошлись, показалось глупым все это вытряхивать. Какая разница, чем он без брата занимался; это ж только его дело. И вообще, почему это он первым должен начинать? Теперь Синдри медленно перебирает эти безделушки — словно какой-то смысл в бездарно изведенной кучке материалов есть. Касается осторожно, как если бы у него дух захватывало. Брок сказал бы, что трепетно — да наверняка это все брезгливость хелева. — Красиво, — говорит, словно потерянный, на выдохе. Выуживает — Брок скашивает глаза мимоходом: янтарь, морские слезы да все та же латунь в вязи — кольцо для бороды. В перчатках — он еще слишком хорошо помнит, какими аккуратными были руки Синдри без них — совсем тонким кажется. Драконьей искрой обжигает: Брок в каждую из безделушек наговоры вплетал, то родные, цверговые, то иноземные, каким учиться получалось. На кольце этом магические слова из мастерских Ивари: чтобы ни меч, ни стрела не трогали, пока возможность есть. Позорная мужу вещь. Но Синдри никогда в бой не стремился, и пусть лучше так, но живым будет. А под этим колдовством другое, лукавое, сейд. Глубоко в янтаре заключенное. Брок его у Фрейи выменял — и ох до чего же дорого тот ему обошелся — потому что невзрачный камешек на самом деле осколок Брисингамена. И это совсем не насмешка. Синдри для него и впрямь всех женщин в девяти мирах затмевает. — Можно я, — он поднимает голову. Улыбка хоть и ровная, но чем-то неправильным отдающая. Слишком ровная, что ли? И скулы напряжены чрезмерно, обычно не так, он помнит, — себе возьму? А вокруг глаз морщинки, глубокие, тревожные — словно там, глубоко внутри, у него тоже ноет так, что сил никаких нет. Броку хочется сказать: само собой. Бери, оно все твое, все для тебя, веришь. Я был готов душу Хель вручить, только бы ты хоть один дар принял, простил дурака. Но чепуха ведь, никому уже не нужная. Оттого он только скупо кивает. А Синдри шкатулку бережно отставляет, словно перед ним величайшее из сокровищ всех девяти миров. И бороду в простой хвост собирает, да кольцом перехватывает. И у Брока позорно язык отнимает от того, насколько ему подходит. Насколько это правильно. Синдри мешкает отчего-то. А потом вдруг берет и перчатку стягивает. Вот так, разом, как будто нет у него всех этих заморочек с мельчайшими невидимыми зверями. Гладит кольцо трепетно, самыми кончиками пальцев; поднимает взгляд, неожиданно теплый, уютный. И Брока словно кувалдой по затылку огревает — брат понимает. Может, догадывается, а может и ощущает попросту во всех этих вещах чудовищную тоску, он всегда чутким до невозможности был, его Синдри. Тот перчатки не надевает. Шаг ближе делает, другой, плавные, словно не цверг, а татцельвурм в его обличье. Совсем рядом оказывается. — Спасибо, — говорит Синдри негромко, словно это по-настоящему личное что-то. И изнутри как-то разом делается тепло, спокойно, и как будто яблоками пахнет. Домом. А потом наклоняется — россыпь старых точек-шрамов от неудачно закипевшего масла вереса можно разглядеть, они тогда еще только учились. И целует в щеку. Вот так просто. Безо всякой прослойки из ткани и дыхания хульдры или еще какой дряни. Губами к коже, тепло и бережно. И ладонью, той самой, без перчатки, его руки касается. Брок представляет, насколько ему сейчас тяжело. Синдри отстраняется скоро — любое время сейчас показалось бы ничтожным и мимолетным. Морщинки у него в уголках глаз совсем родные, как и улыбка. Цвет лица только чуть серее обычного. — Не надо, — отмахивается Брок грубо. Все это «почему я должен», «он первый начал» и остальная чепуха разом куда-то деваются. — Это все, — он рвано кивает на шкатулку, — для тебя. Как бы извинения. И выдавливает, в горло изнутри шиповником вцепившееся: — Ты прости. Меня. Дается ему это не проще, чем Синдри беззащитное касание. Но принятие в глазах напротив — его бьет этой мыслью, самой правильной на свете — стоит гораздо больше.