Ноттингемский потрошитель или Жизнь только начинается

Сколько раз в жизни ему приходилось спускаться по этим скользким, покрытым серой слизью ступенькам в подземную тюрьму Ноттингема, Гай вряд ли мог дать ответ. После второй осады замок был почти весь разрушен мощным взрывом: брат Тук поработал на совесть и изготовил такую прорву византийского огня, что просто удивительно, как вообще что-то смогло тогда уцелеть! Сохранились только подземелья, и то не все. Своды многих потайных ходов, крипт и подземных зал обрушились, но застенки, где при Вейзи пытали заключенных, как будто в насмешку уцелели, и даже служили потом какое-то время пристанищем для городских погорельцев. Впрочем, все эти подробности бывший черный рыцарь знал лишь по рассказам: ранение было настолько тяжело, что он даже не видел ослепительной вспышки, слизнувшей в единый миг большую часть замковых укреплений и навсегда похоронившей под руинами человека, вспоминать о котором без содрогания Гай не мог и спустя многие годы. Вернувшись в Ноттингем после долгих лет странствий, Гисборн с тяжелым чувством обнаружил, что две вещи остались в замке точно такими, какими он знал их всегда – парадное крыльцо и темница, хотя все остальные крепостные сооружения изменились до неузнаваемости или были отстроены заново уже после того, как он вместе с графом Хантингтоном покинули Англию. Тюрьмы и казематы будут востребованы при любом режиме – эту нехитрую истину Гай усвоил давно, достаточно повидав их на своем веку. Однако подземелья Ноттингема… Он много бы дал, чтобы эти своды тоже рухнули в тот день, когда они с Робином по всем законам и вправду должны были отдать Богу или дьяволу свои души. Впрочем, сейчас Гай думал совсем не об этом, торопливо сбегая вниз и отдавая на ходу распоряжения как можно скорее разыскать и привести к нему Алана, десятника Марка и еще нескольких стражников, в надежности которых он не сомневался. У первой окованной железом двери трое охранников вскочили с мест, едва завидев на лестнице знакомые высокие сапоги для верховой езды. Вытянувшись струной, старший из них приглушенным голосом доложил: – Только что были люди архиепископа Йоркского, привели арестованного, хотели сами запереть его в камере, но мы не пропустили, парнишка из местных… – Всё правильно. Где он? – Мы его поместили пока сразу у входа. Там вроде посуше… – Откройте мне дверь и посветите. Никого сюда не пускать, кроме Алана и Марка. С жутким скрежетом решетчатая дверь отворилась – кругом стояла такая сырость, что сколько не смазывай, ржавчина разъедала любое железо за считанные месяцы. По стенам метнулись тени и свет факела выхватил притулившуюся в углу фигуру. Значит, это он – последний оставшийся брат Кейт. Гисборн едва успел его разглядеть, когда парня схватили на месте предполагаемого преступления. Теперь руки у Кевина были развязаны, оков на нем не было, в камере стояли ведро чтобы справлять нужду, кувшин с водой и деревянная доска с краюхой хлеба. На каменной скамье вдоль стены лежала охапка свежей соломы. «Не иначе как Том расстарался. Он должен хорошо знать мальчишку, раз уж защищал тогда замок вместе с нами», – отметил про себя Гай, забрал факел и отослал стражника на пост у входа. Тот, немного поколебавшись, – все-таки капитан оставался в камере один на один с предполагаемым преступником, – подчинился приказу. На звук шагов и скрип отпираемой решетки Кевин поднял голову и попытался встать, однако то ли сил ему не достало, то ли он устыдился такого проявления покорности перед своими тюремщиками, так что едва оторвавшись от скамьи, парень снова опустился на старое место. Воткнув факел в светец на стене, Гисборн пересек камеру и подошел вплотную к арестованному. – Знаешь, кто я? Глядя на Гисборна снизу вверх, Кевин молча кивнул. Он был похож и не похож на Кейт: такой же вздернутый нос, тонкие, упрямые губы. «А рыжие волосы – как у старшего брата, которого он, вероятно, и не помнит…». – Как все произошло? Кевин ответил не сразу. Несколько мгновений он не мигая смотрел на капитана замковой стражи: в его взгляде явственно читались страх, вызов, боль и еще что-то, что Гай пока не мог определить. – Почему я должен вам отвечать? Гисборн невесело усмехнулся одним уголком рта: – Ты ничего мне не должен. Скорее уж я тебе. Но ты сам просил у меня защиты. – Я был не в себе. – Подбородок молодого человека резко дернулся, злая гримаса на какой-то миг исказила его черты, но сразу же пропала, и в глазах появилось обреченное, тоскливое выражение. Опустив голову, он пробормотал: – Мою сестру и племянниц убили этим утром. Я нашел их, когда вернулся домой. Я не убивал их. Они – моя семья. Я… Голос парня пресекся, как будто поперхнувшись чем-то, и в звенящей тишине послышался приглушенный всхлип, потом все смолкло и было только слышно, как где-то в отдалении по камням стекает вода и возятся какие-то мелкие твари. Снова лязгнула железная дверь, послышались торопливые шаги и за железной решеткой, отделяющей камеру от сквозного коридора, показались две знакомые фигуры. – Гиз! – от волнения Алан почти забыл о субординации. Впрочем, сопровождавший его усатый кряжистый стражник быстро поправил эту оплошность, кашлянув в кулак и показывая всем своим видом: ничего, мол, не слышал и в ваши отношения не вникаю. – Алан, где сейчас этот святоша из Йорка? – А, так вы его уже видели? Тот еще фрукт! – зная, что находится среди своих, Алан не скрывал своей неприязни к новоприбывшему следователю. – Засел у шерифа. О чем-то совещаются. Меня выгнали взашей. Там отец Ансельм и эта бледная поганка, брат Христофор. – Как думаешь, долго они еще будут беседовать? – Вино допьют и примутся жонглеров допрашивать. Отцу Кутберту явно не терпится. – Откуда знаешь? – В зале столы переставляют. Управляющий распорядился свечей побольше туда принести и на полу свежей соломы настелить, чтоб не дуло. До утра, небось, собираются сидеть. – Давно здесь этот Кутберт? – Со вчерашнего вечера. Дома надо ночевать, сэр Гай, тогда глядишь – и не самым последним что-нибудь узнаете! – нахально глядя в глаза, заявил бывший браконьер. Все эти годы Алан частенько забавлялся, а то и маскировал собственное беспокойство подобными подначками в адрес патрона. Особенно охотно он задирал Гисборна в кругу своих собратьев по Шервуду, но на крайний случай годился и Марк. В ответ Гай только возвел очи горе: ну чего этот балбес выпендривается, столько лет, а всё как будто его Робин только что в разбойничий лагерь привел… – Понятно. Алан, Марк, возьмите несколько ребят потолковее, человек пять-шесть, и отправляйтесь прямо сейчас к дому Кейт. – Услышав имя сестры, арестованный поднял голову. Оруженосец ободряюще улыбнулся и кивнул бедолаге, но парень не ответил, сосредоточенно следя за продолжавшим отдавать распоряжения Гисборном: – Знаете, где это? Третий дом от угла по улице, что ведет к «Барану и лисе». Проверьте караул, смените людей, повторите приказ никого не пускать. Никого! Люди архиепископа – не исключение. – Так точно. – Пробасил Марк. – Потом зайдете к соседке, заберете Мег и детей в замок. Будьте осторожны по дороге. После трех убийств ни за что ручаться нельзя. В замке, Алан, тоже не оставляйте их без охраны, что бы там Мег ни говорила. Все понятно? Ступайте, не мешкайте. Алан и Марк поспешно удалились, Алан, впрочем, задержался на несколько мгновений у двери и шепотом спросил: – Гиз, может еще чего надо? Я бы мигом… Ты хоть поесть сегодня успел? Гисборн неопределенно мотнул головой. – Не сейчас, Алан. Запомни: никакой самодеятельности. Заберите Мег и детей. Оруженосец кивнул в ответ: – Не беспокойся. Все будет пучком. – Он устало подмигнул и скрылся за дверью. Шум шагов затих вдалеке и снова стало тихо. Драгоценное время меж тем уходило, как песок сквозь пальцы. Гай вернулся в дальний угол камеры и нехотя присел на каменную скамью рядом с арестантом. Ощутив рядом тепло другого человеческого тела, Кевин непроизвольно вздрогнул и поднял голову. – Вы действительно хотите знать, как убили мою сестру и девочек? – Граф Хантингтон просил меня позаботиться о них. Я не смог сдержать данного обещания. – Я знаю, вы с ним друзья не разлей вода. Так мне Кейт говорила. – Парень грустно улыбнулся, искоса взглянув на собеседника. В ответ Гай лишь качнул головой. Прядь длинных черных с проседью волос на миг почти закрыла его лицо. – Уж не знаю, что она могла обо мне рассказать. С Локсли мы далеко не всегда были друзьями. А твоя сестра… у нее были причины меня ненавидеть. – Ну, Кейт и половины не думает из того, что про людей говорит! От нее и графу Хантингтону иной раз так достается… – Кевин осекся. Потом видимо собрался с силами и, упершись подбородком в стиснутые кулаки, начал рассказ: – Я вернулся к полудню. Меня Мартин подрядил его трактир по ночам охранять. Ну, после всего, что случилось с этой плясуньей и с Нелл. Постояльцы боятся, да и прислуга тоже. Он предложил и я согласился. Мастер Боумэн не возражал… – А при чем здесь Боумэн? – Гисборн невольно насторожился. – Так я у него служу. Езжу с ним, когда он шерсть закупает. Потом ее расчесывают, отбеливают – там я тоже всегда на подхвате. Но он теперь все чаще предпочитает ее в южные графства отвозить – говорит, что там обработка лучше… Гай машинально потер переносицу – он плохо спал накануне, а впереди, очевидно, его ждала бессонная ночь. Вникать во все эти тонкости производства шерстяной пряжи ему совершенно не хотелось, да и Кевин явно сосредоточился на них лишь потому, что парню было слишком тяжело перейти к главному. Однако то, что брат Кейт сопровождал Боумэна в его поездках, было слишком неожиданно, чтобы пропустить мимо ушей. Кевин, между тем, наконец добрался до событий сегодняшнего утра: – …Вошел в дом, еще подумал: странно, тишина такая, обычно дети шум поднимают, а тут тихо… Смотрю, стол сдвинут и лавка рядом опрокинута. Взглянул на пол… Я сначала только Кейт увидел, а когда оказался у ее тела, тогда уже… Мне померещилось, что маленькая, Лиз, еще дышит… Я бросился к ней, а у нее все ручки ножом исполосованы, кругом кровь… И я тоже весь в крови, держу ее на руках. Глупо так, я все еще надеялся на что-то. А тут шум, дверь нараспашку. Входят эти… – Парень с тоской взглянул на Гисборна. Тот молча кивнул. – Отец Христофор кричит: «Хватайте его!». Я пытаюсь им сказать, что это не я, что я сам только что вошел, да куда там! Народ набежал, все кричат: «Убийца! Убийца!». А я и правда стою – весь в крови, в руке нож… В общем, скрутили меня и поволокли… – Нож откуда? – Не знаю… – брат Кейт слабо пожал плечами. – Нет, вру. Он был воткнут в платье Лиз, оно было как пришпилено к полу. Я, когда ее на руки брал, должен был платье отцепить, взял в руку, да так потом и держал, не знаю зачем… Он заляпан был весь. В ее крови… – Нож ваш? – Не знаю, я не заметил. – А где он теперь? – У этого… у священника, который командовал стражей. – А тот клинок, что остался в теле твоей сестры? Чей он? Ты его помнишь? Кевин закрыл глаза руками – то ли пытался восстановить в памяти увиденное, то ли хотел скрыть слезы: – Тот не наш. У нас такого никогда не было. – А где-нибудь еще ты его видел? Парень покачал головой: – Нет. Не помню… – Входная дверь была открыта? – Нет. Я отпер своим ключом. Мы всегда дверь запираем – место бойкое, на постоялый двор к Мартину много кто ходит… – Черный ход в доме есть? – Да. – Тоже был заперт? – Я не успел проверить… – А где были Рэчел и Мэтью все это время? – Не знаю! Я только от вас узнал, что они живы! Я их не видел, не успел… Гай попытался обдумать услышанное, но за дверью снова поднялся шум, послышался звук удара какого-то тяжелого предмета, потом началась перепалка. Стражники явно не хотели пропускать кого-то в подземелье. В раздражении стукнув кулаком по каменной скамье, Гисборн поднялся и в один миг оказался у входной двери, резко распахнув ее. – Что здесь еще происходит?! Прямо перед ним пытался подняться с карачек брат Христофор, очевидно поскользнувшийся на одной из нижних ступенек и упавший к подножию лестницы. Потирая ушибленное колено и цепляясь другой рукой за стену, секретарь шерифа испуганно забормотал: – Простите, сэр Гай, никак не хотел мешать вам в ваших непрестанных… заботах… Ей Богу, с глубочайшим почтением отношусь… – Что еще? Знаменитый гисборновский оскал отнюдь не прибавил уверенности несчастному посланцу, напротив, брат Христофор стал ощутимо заикаться: – Там… М-м-милорд шериф… т-т-требует п-п-привест-т-ти ж-ж-жонглеров… Н-н-немедленнннно… д-д-для д-д-допроса… Б-б-брат Кут-т-т-берт… – Понятно. Сейчас я буду у шерифа. Ступайте доложите. Железной рукой вытолкнув этого прихвостня сэра Саймона обратно на лестницу, Гай на мгновение прислонился к стене и закрыл глаза, напряженно осмысливая сложившуюся ситуацию. Никаких разумных причин противится допросу жонглеров шерифом в присутствии представителя архиепископа Йоркского не было: если арестованных собирались допрашивать в зале, значит, пытать их сейчас никто не намеревался, в противном случае следователи сами спустились бы сюда. Да к тому же в окружении нынешнего шерифа, как они с Аланом удостоверились на днях, не было никого, кто бы мало-мальски умел это делать… – Тонкие черты Гисборна исказила презрительная кривая ухмылка. – Конечно, нельзя исключать, что этот мироточивый посланец архиепископа подготовился основательно и привез своего заплечных дел мастера – в Йорке такие никогда не переводились… Но тогда они тем более не станут заниматься подобным в зале. Это было бы уж слишком по-хозяйски: сэр Саймон не станет жалеть каких-то скоморохов с сомнительной грамотой, но вот на защиту своих гобеленов и резной мебели бросится как лев. Так что пыток сейчас можно не опасаться, и пока шериф и отец Кутберт будут допрашивать жонглеров, Кевину, очевидно, ничего не угрожает. Напротив – это, казалось бы, говорило о том, что представителя архиепископа в первую очередь занимали потенциальные эмиссары папы Иннокентия, а не убитые в Ноттингеме женщины и дети. Допросов – любых! – почему-то боялся закадычный собутыльник шерифа Боумэн, но он сам ничего не обещал этому торговцу. Тем более будет любопытно послушать, что жонглеры могут рассказать о купеческом старшине, игравшем, как видно, свою собственную игру. Придя к такому выводу, Гисборн в сопровождении нескольких стражников отправился за жонглерами, повторив свое прежнее распоряжение никого и не при каких обстоятельствах не пропускать в подземелье. *** В медном шандале догорала уже третья свеча. За широким дубовым столом, предусмотрительно подвинутым ближе к камину, в больших креслах восседали шериф Ноттингема сэр Саймон из Вивенхое и полномочный представитель архиепископа Йоркского отец Кутберт, сбоку на табурете притулился секретарь шерифа с восковыми табличками для письма – брату Христофору было поручено вести протокол. Для капитана стражи кресла не нашлось, впрочем сэр Гай из Гисборна и сам предпочел не садиться за стол и потому он уже давно подпирал плечом откос окна. Ставни были закрыты неплотно и со своего места ему было хорошо видно, как небо на востоке потихоньку начинало сереть. Арестованные жонглеры стояли к нему в пол-оборота. За неделю, проведенную в темнице, младший из них потерял весь свой бравый вид и сейчас выглядел довольно жалко: время от времени он порывался пасть на колени, вздрагивал всем телом, заискивающе улыбался всем сидящим за столом, с готовностью отвечал на вопросы… Старший вел себя иначе. Горящий затравленный взгляд из-под густых бровей, ухмылка голодной гиены, упорное, непробиваемое молчание, изредка прерываемое лаконичным: «Нет. Не знаю. Не был. Не помню». Такого действительно надо растягивать на дыбе целую ночь, прежде чем он что-то расскажет. И хотя Гисборн лично обыскал Гифре перед тем как ввести в зал, у него и сейчас не было абсолютной уверенности в том, что циркач не прячет в своих лохмотьях неизвестно откуда взявшуюся заточку. Шериф, заметно нервничавший в самом начале допроса, сейчас явно тяготился происходящим. Было видно, что ему очень хочется в постель: он клевал носом, то и дело потирал предплечье левой руки, которую сводила легкая судорога, сердито вздыхал и покашливал, поглядывая на своего соседа по столу. Однако представитель архиепископа Йоркского оставался невозмутим и педантично продолжал допрашивать подозреваемых: – Так ты утверждаешь, что после приема у кардинала-епископа Сабина вы ни с кем больше не встречались и покинули Рим в начале апреля прошлого года? – Точно так, святой отец, я клянусь вам памятью моей матери: мы ни с кем не встречались и сразу же отправились дальше на север, в Сиену. Эти вопрос и ответ присутствовавшие выслушивали уже четвертый раз, но отца Кутберта это совершенно не смущало. Священник благосклонно улыбнулся Хоакино, потер друг о друга полные белые руки и спокойным, почти добродушным тоном спросил: – Я был бы готов поверить тебе, сын мой, но как ты объяснишь тогда, что ваша спутница – как ты сам нам сказал – получила в подарок от мессира Пьетро Колонна пять венецианских серебряных гросси, которые были найдены среди ваших вещей? Когда и где она могла с ним встречаться? В наступившей тишине было отчетливо слышно, как старший из жонглеров скрипнул зубами. – Я забыл… забыл… святой отец, простите меня, я совершенно забыл сказать, что Бьянка задержалась в Риме на несколько дней… Она догнала нас только в Витербо! – слова срывались с губ Хоакино как в лихорадке, он словно боялся, что представитель архиепископа Йоркского не пожелает слушать его пояснений, однако отец Кутберт, казалось, располагал целой вечностью для беседы. И как же могла эта молодая девушка, ваша сестра, – в этом месте в голосе священника отчетливо прозвучала ироническая нота, – проделать путь от Рима до Витербо совершенно одна? Все говорят, что дороги в окрестностях Рима кишат бандитами… Из всех присутствовавших на допросе, вероятно, лишь один Гисборн представлял себе места, о которых шла речь. Возвращаясь с Кипра, Гай с Аланом верхом проехали всю Италию, от Бари до Генуи. Добраться из града святого Петра до Витербо трусцой на муле можно было за день, от силы за два, и дорога, по правде сказать, не представлялась такой уж опасной, а убитая красотка, судя по всему, не боялась ни Бога, ни черта. К тому же она вполне могла присоединиться к группе каких-нибудь паломников или странствующих торговцев... Но младший из жонглеров, в ужасе от того, что его показания будут опять поставлены под сомнение, уже выдавал новые подробности: – Мессир Пьетро Колонна был так доволен ее… искусным пением и танцами, что отправил с ней нескольких своих людей, проводивших нас до самого Сан-Джиминьяно… … Хоакино еще долго рассказывал о своих странствиях с Бьянкой и Гифре по Италии, Провансу и Лангедоку. Гисборн слушал внимательно, успокоенный мыслью о том, что Мег с детьми благополучно добрались до замка: еще в начале допроса он видел в окно, как она и Алан с детьми на руках заходили в ворота. Из рассказа жонглера было понятно, что их компания то сходилась, то расходилась, то обрастала еще какими-то попутчиками, промышлявшими исполнением баллад, сирвент, разными трюками и предсказаниями будущего в городах и замках знатных сеньоров. Красотка-певица не раз бросала своих спутников, не упуская возможности воспользоваться благосклонным вниманием очередного барона или епископа. Все шло хорошо, пока где-то в окрестностях Марселя она не встретила молодого рыцаря из Нортумберленда, возвращавшегося из Святой Земли. Проведя с ним несколько недель, Бьянка объявила своим «братьям», что вскоре покинет их навсегда, чтобы стать настоящей хозяйкой замка где-то на границе с Шотландией. Гифре был в ярости, а Хоакино подыскивал себе компаньонов, чтобы вернуться в родную Барселону, но бравый крестоносец в одно прекрасное утро исчез с горизонта. Наглотавшись настойки каких-то трав, Бьянка провела несколько недель между жизнью и смертью, после чего поклялась, что найдет мерзавца даже на Фарерских островах. Двигаясь по следам рыцаря, троица пересекла Прованс, Бургундию, Шампань, Иль-де-Франс, Нормандию, чтобы в конце концов оказаться в Дувре, а затем и в славном городе Ноттингеме. Грамота папы Иннокентия– как со слезами в голосе уверял Хоакино – была подделкой, но изготовить ее жонглерам помог секретарь кардинала-епископа Сабина, тоже не устоявший перед чарами прекрасной плясуньи… Слушая этот странный рассказ, который брат Христофор тщился переложить в сухие латинские штампы, Гай не мог не размышлять о превратностях судьбы и силе страстей, играющих человеческим сердцем. Что было бы, если бы Бьянка покинула своих спутников еще в Риме, поддавшись на обаяние власти и блеск богатства могущественного сеньора Колонна? Зачем она задержалась в Марселе, зачем не отправилась в Тулузу, где наверняка имела бы колоссальный успех при дворе графа Раймона, или в Париж – покорять скупого и расчетливого Филиппа Августа? А он сам… Научился ли он наконец не цепляться за несбыточные мечты и не блуждать годами в кошмарных снах наяву? Еще несколько месяцев назад он, как и жонглеры, тоже странствовал по Италии. В феврале в Сан-Миньято Гай достаточно случайно оказался в церкви, которую только заканчивали возводить. Шла заутреня, из прихожан были лишь каменщики со стройки и несколько крестьянок в темных платках. Отстояв всю службу, чего давно с ним не случалось, он вышел из дверей храма и внизу, в долине увидел Флоренцию, а за ней далекие холмы, покрытые лесом, за которыми восходило солнце. И это солнце, этот сиреневый свет – как улыбка Гислейн, которую он много лет тщетно пытался, но никак не мог восстановить в памяти – почти ослепили его на один краткий миг. И в этот миг Гай вдруг всем своим существом понял, насколько безмерно он благодарен судьбе за все, что она ему подарила...