I Am Here

(Taylor Swift - Delicate)

Никита Алексеев – именно так звали Алека по паспорту. Родители Никиты эмигрировали из Украины в далёком девяноста первом – сразу после развала Советского Союза. И уже в Рокленде у них родился старший сын, которого все равно назвали славянским именем. Они и вовсе не думали о том, как мальчик будет адаптироваться в школе. С первого дня в классе он просил всех называть его Алеком, но дома парень так и оставался Никитой, а все из-за жуткой принципиальности своих родителей. Да, о родителях Никиты всегда ходила особенная слава. Они были православными христианами. Православными до тошноты и кровоподтёков после очередной порки. В Рокленде даже шутили, что мистер и миссис Алексеев религиознее всех священников местной православной церкви вместе взятых. Яркие противники абортов, контрацепции, гомосексуальных отношений и секса до брака, они словно вылезли из «Кэрри» Стивена Кинга. Именно поэтому у Алека было пять сестер и четыре брата. На правах самого старшего он был им и няней, и мамой, и папой в одном лице. Жизнь Алека текла в одном скучном направлении – школа, дом, заботы младших, уроки, молитвы за столом, по воскресеньям – молитвы в местной церкви, где вся их многочисленная семья – вечные посетители. Казалось, что Алексеевы молились за грехи всего Рокленда, пытались спасти их грязные души. Самому Алеку было не совсем комфортно. Ему чего-то не хватало почти всю его осознанную жизнь. Быть может, не хватало свободы самовыражения, потому что говорить о своих мыслях было нельзя, особенно если эти мысли были не схожи с мыслями родителей. Потому что у них были особые способы воспитания детей. Однажды, когда Алек вернулся после своего первого дня в школе, вся семья сидела за столом и ужинала. После традиционной молитвы, Алексеевы приступили к вареным бобам и куриному филе. - Как прошёл твой день в школе, Никита? – сдержанно спросила его мама. - Хорошо. Мы писали буквы, обводили трафареты лягушек, - ответил им мальчик. – Только меня теперь называют Алек. Так коротко и ясно. Повисла тишина. - Как? – осипшим голосом переспросил отец Никиты. – Как эти паршивые американские ублюдки тебя называют? Алек не осмелился ответить ему. Он смиренно опустил голову, стараясь не плакать – такой голос отца всегда пугал его, так как он знал, чем это обычно заканчивается. Папа медленно положил вилку и нож на стол, а затем резко взял сына за воротник белой рубашки и повёл куда-то из кухни. Все дети этой семьи боялись тёмной комнаты. Его родители специально выделили для этих дел особое помещение, хотя комнат для их собственных детей не хватало. В этой тёмной комнате стоял лишь один обычный деревянный стол и большой шкаф. Отец Алека втолкнул его в комнату и подошёл к шкафу. На глаза мальчика навернулись слёзы. - Папа, не надо, - захныкал Никита, - пожалуйста. Но отец его не слушал. Он неспешно распахнул дверки шкафа. От скрипа несмазанных дверей Никита и вовсе горько разрыдался. Он совсем недавно узнал, что за этим следует, и это ему совсем не нравилось. Отец вытащил из шкафа длинную плётку, сделанную из какого-то дерева, затем он ловко рассек ей воздух. Этот звук заставил мальчика разрыдаться в голос. - Заткнись, - прервал его папа – не хватало еще, чтобы соседи услышали, - ты заслужил. Как ты смеешь уподобляться самой скверной нации? Они прогнили полностью, они – дерьмо! Как смеешь отказываться от имени, которое тебе дали родители? - Папа, но это же только для краткости! – голос мальчика взлетел так высоко, что Алек сам удивился. - Снимай штаны, Никита, - равнодушно произнес отец. - Папа, - Никита совсем растерялся, - прошу папа! - Немедленно, - тон отца оставался неизменным. Никита утёр слезы рукавом рубашки и принялся расстегивать ремень. Его руки дрожали, поэтому сделать это быстро попросту не получалось. Отец нетерпеливо толкнул его к столу, отчего Алек больно ударился. Отец поспешно стянул с него штаны и резко развернул животом к столу. Мальчик чувствовал невероятное унижение, отчего захотелось сильнее разреветься. Сначала его оголённой заднице было немного холодно, но потом раздался звук, а после этого его будто обожгло. Никита разрыдался пуще прежнего, а отец стал бить сына все сильнее и чаще. Задняя часть горела огнём, а сам мальчик сорвал горло. Но папа не прекращал его бить. На следующий день маленький Никита просто не мог сидеть. С тех пор в Алеке что-то сломалось. Он стал лояльнее относиться к боли, так как просто привык к ней. Естественно, это был не последний эпизод. Алек получал за оценки, пререкания, хотя и старался с того дня не высказываться в обществе родителей. И каждый ребёнок получал – такой способ воспитания был обязательным с семи лет для каждого. Били по-разному, били разными плётками. Краем глаза Никита замечал даже большую палку, но пока никто не был наказан этой палкой. Родители всегда били так, чтобы не оставлять следов на видных местах. Папа никогда не трогал лицо, шею и руки, а когда в порыве религиозного гнева попадал по рукам, то матери приходилось гладить чёрные рубашки с длинными рукавами и одевать детей в них. Именно поэтому Никита Алексеев так полюбил чёрный – он хорошо скрывает кровь. Кровь, которая иногда лилась сквозь длинные шрамы и сливалась с водой в школьной раковине. Она была розовая. Никита часто воровал лезвии у отца и выводил узоры на собственных руках. Боль, которую он сам себе причинял, заглушала боль, которую ему причиняли собственные родители. Рубашки с длинными рукавами стали его главной одеждой, так как живых мест на руках просто не осталось. Как-то раз, в мужской раздевалке, где Алек готовился к физкультуре и переодевал спортивную форму (всегда в уголке, иначе кто-то увидит его исполосованное тело), на парня оценивающе посмотрел Ари Олафссон – «главарь» компании эмо. Ари хватило всего одного взгляда, и после того, как Алек переоделся, Олафссон подошел к нему. - Ты же Алек, верно? – спросил он. - Ага, - с подозрением ответил ему Никита. – Чего тебе? - Я вижу, что тебе больно, - медленно промолвил Ари. – У тебя совсем никого нет. - Какое твое дело? – в голосе Алексеева звучала неприкрытая агрессия. - Не злись, Алек. Может быть тебе будет комфортно с нами. После этих слов Алеку стало стыдно за свое поведение. Он улыбнулся блондину в чёрно-розовом и принял его предложение погулять вместе после уроков. С этих пор Никита Алексеев стал частью компании эмо. Родители выпороли его, когда узнали о «новом увлечении». Но Никита не хотел расставаться с новыми друзьями. Они понимали его и принимали. Алек рассказал им все, что делалось в его семье. И только после этого он понял, как устал. Устал от того, что ему все-таки чего-то не хватает.

***

- Эй, Алек, - позвал его Мики, - о чём ты задумался? - А? - Алексеев, у тебя какие-то проблемы? – спросил его Бенджамин, не скрывая небольшой издёвки в голосе. - Тут у всех проблемы, Ингроссо, - осёк его Мэловин. – И только у тебя с мафией. - Ребят, не ругайтесь, - прервал их Алек. – Раз уж мы тут единственная надежда и единственные слушатели друг друга. - Не томи, дружище, - сказал Мэл. - Это случилось три месяца назад. Я сидел с ребятами и случайно посмотрел на одного парня. Я не видел его раньше, и никто из моих друзей тоже. Я пообещал себе узнать, откуда он и кто такой в следующий раз. И этот следующий раз случился совершенно неожиданно. Мы с родителями пошли в церковь. И в церкви я снова встретил того парня. Кристиан. - Костов? – уточнил Мэл. – Из Болгарии? - Он самый, - ответил ему Алек. - Его родители тоже православные, мои подружились с родителями Криса. И мы с ним тоже сдружились.

***

Алек смотрел на Криса. У Костова были чёрные-чёрные волосы, карие глаза с длинными тёмными ресницами, и трогательно худое тело. Душа Алека наполнилась тёплой и такой приятной нежностью. Ему ни с кем не было так хорошо, как с Костовым. Крис понимал его лучше всех остальных, они могли часами говорить обо всём на свете. Родители смягчились, глядя на то, как их старший сын сдружился с таким славным и верующим Кристианом, и в глубине души надеялись, что Алек таки бросит это скверную субкультуру. Но Алек и не думал, а Крис его не осуждал. И от этого тепло внутри Никиты росло и двигалось куда-то вниз живота, рождая смутные чувства. - Эй, Алек, - Кристиан всегда называл его Алеком тет-а-тет, - о чем ты думаешь? - Обо всем, Крис, – ответил ему Никита. – Ты что-то говорил? - Я просто хотел тебе кое-что сказать, - внезапно тонко заговорил Костов. – Пожалуйста, выслушай меня. - Хорошо, - обеспокоенно ответил ему Алек. – У тебя все в порядке? - Понимаешь, - Костов проигнорировал вопрос друга, - в последнее время я совсем странно себя чувствую. Алек, ты – мой первый и единственный друг в этой жизни, и я тебя очень ценю. Мне становится страшно, когда я представляю, что потеряю тебя. - К чему ты, Крис? – внутри Алека все перевернулось. В голове сразу возникла целая куча мыслей. - Алек, я люблю тебя, - выдал Кристиан. Из его глаз полились слёзы. А в душе Алека стало горячо. Его глаза вмиг увлажнились, а рот приоткрылся еще больше. Крис был такой красивый, а Алек не удержался и стремительно приблизился к его лицу. Секунда – и их горячие губы коснулись друг друга. Сначала несмело, но потом страсть охватила их обоих, а к ней прибавился страх быть пойманными – внизу на кухне хлопотала мама Костова. Никита Алексеев наконец почувствовал себя полноценным. И с тех пор ночью его посещали не самые приличные сны с участием Криса. Однажды утром папа даже заметил реакцию организма на эти сны и снова отвёл его в темную комнату. Но Алек все равно был счастлив.

***

- Эмигрантские задницы держатся вместе? – с усмешкой прокомментировал Ингроссо. - Господи, когда же ты заткнешься, - вопросительно вздохнул Мэловин. – Вы так успешно скрывались. - До сегодняшнего дня.

***

Кристиан запер комнату Никиты и кинулся к нему в объятия. Поцелуй сразу же приобрёл хищную страсть, которая в последнее время слишком часто их посещала. Руки Алека судорожно блуждали по худощавому, но такому манящему телу Костова, пока сам Кристиан так же поспешно и судорожно раздевал Никиту. Вздохи и причмокивания оглушали, благо в доме Алека никого не было. Они стояли друг перед другом абсолютно голые. Та страсть и нетерпение, что охватили их пару минут назад, куда-то исчезли, оставив место робости – вот и все прелести первого раза. - Крис, я тебя люблю, - прошептал Алек, поваливая Костова на кровать. Следующие полчаса слились в одно мгновение. Они изучали друг друга губами и руками, не боясь быть услышанными и раскрытыми. Тишину нарушали лишь вздохи, а когда Алек коснулся губами члена Кристиана, тот не сдержался и громко застонал. Они наслаждались секундами драгоценной близости, делая друг с другом все, что только хотелось. Алек судорожно шептал имя лучшего друга, когда чувствовал его сзади. За эти полчаса они успели пережить все. Послевкусие не заставило себя долго ждать. Они наконец словили тот кайф, о котором мечтали последние несколько недель, зажимая друг друга в школе. Очередной долгий поцелуй – и друзья поспешили одеться, боясь таки быть пойманными. После нескольких волн оргазма разум вернулся к Крису и Алеку. - Не думай, что я бросаю тебя после секса, - хихикнул Костов, чмокая Алека в губы. - Я знаю, что тебе пора, - ответил ему Никита. – Я люблю тебя. Кристиан в очередной раз посмотрел на Никиту с нежностью и покинул его комнату. Алек засмеялся и весело потопал на кухню – есть хотелось безумно. Но едва он спустился по лестнице, то сразу же увидел мать. Ее лицо не выражало никаких эмоций, и в этот момент Алек понял, что она все слышала.

***

- Впервые в жизни мама выпорола меня. Палкой, - Алек не сдержался и заплакал. Руки сами потянулись к жилетке, он стянул ее через голову, и ребята увидели, что вся его рубашка в крови. Никита расстегнул пуговицы и показал всем свою грудь. Казалось, на ней не было живого места – сплошные кровоподтеки и лиловые синяки. – А потом закрыла в комнате и швырнула Библию в лицо. - Боже, - прошептал Мэловин. - Они рассказали все родителям Кристиана. Мне страшно представить, что они с ним сделали. Но через три дня они отправят его в Огайо, в церковную школу. А меня закинут в Иллинойс. Они сказали, что мы больше никогда не увидимся. - Алек, мне так жаль вас, - тихо сказал Ингроссо. - Я так сильно его люблю, я не смогу без него, - голос Алека дрожал, а мокрые губы тряслись, словно он шепчет какую-то молитву. – Но я не знаю, как нас спасти...