Только бы быть с тобой

      Я стоял и щипал себя за руку так, что кожа покраснела. Нет… нет, нет, нет! Пусть он мне лучше снится! Потому что этот ребенок с большой сумкой на плече у моей двери рано утром ничего хорошего принести с собой не может!       — Ты что здесь делаешь?       — Может, сначала дашь мне пройти внутрь, пока у меня руки не отнялись от этой торбы, а уже потом будешь задавать тупые вопросы?       Я отошел в сторонку, пропуская нахала в квартиру и закрывая за ним дверь. Джун с шумом скинул сумку на пол и сел на диван, разминая плечо. До расспросов я завернул к бару, облегчая среднюю полку ровно на одну бутылку мартини.       — Мне тоже налей, — как у официанта заказал Джун, и, проходя мимо него к креслу, я было даже размечтался, как бы так огреть его бутылкой по голове, чтобы она не разбилась, а он замолчал.       — Школу окончи, тогда и налью. — Я открутил крышку, отпил с горла и вытер губы рукавом вчерашней рубашки, которую я так и не переодел, уснув. — Что ты здесь делаешь? Как ты вообще мой дом нашел? Жучок мне в одежду подсунул, когда сценку совращения малолетнего для мамочки разыгрывал?       — Совсем идиот? — Он еще и ноги на черный столик положил, отродье. Дома наверняка так себя не ведет… — На визитке, что ты дал, были твои имя, фамилия и домашний телефон — зная это с легкостью можно найти и адрес. И это мама сказала передать тебе. — Он вынул из кармана осенней бежевой куртки свернутую трубочкой бумажку, но прежде, чем протянуть ее мне, предупредил: — То, что там написано, может пошатнуть твою психику. Лучше выпей еще, а потом уж читай.       Зря я его не послушал, а вырвал записку и, прохаживаясь по гостиной, развернул.       «Дорогой Брендан,       Увы, не знаю, к кому еще обратиться! Вчера ты предложил свою помощь в том случае, если у нас возникнут трудности, и они возникли. Мне необходимо уехать за границу, и взять с собой Юлиана я не могу. Я не знаю, насколько я уезжаю и когда вернусь, но обязательно, приехав обратно, первым же делом заберу у тебя своего мальчика. А пока, прошу, пригляди за ним. Он очень хороший! И несмотря на то, что мы с тобой не очень хорошо друг друга знаем, Ким поручился за тебя. Потому я и могу с чистым сердцем оставить на тебя Юлиана.       Он много чего не умеет делать и один просто пропадет. Он не любит есть мясо и рыбу, у него аллергия на креветок и кальмаров — учитывай это! Ни в коем случае не давай ему алкоголь!!!       Заранее спасибо тебе за помощь в трудной для нашей семьи ситуации. Как вернусь, отблагодарю тебя, чем смогу.       P.S. Возьми у Юлиана деньги за проживание. Там много: должно хватить и на еду, и на аренду уголка у тебя под боком. Забери деньги сам и лучше прямо сейчас — а то он рассеянный мальчик, и все, что касается денег, очень быстро забывает.       С любовью, Мелисса».       У меня подкосились ноги, и я оперся на спинку дивана.       Это нехорошо… совсем нехорошо: плохо, отвратительно, смерти подобно!.. Что мне делать?! Это… «чудо»… остается у меня в квартире на неопределенный срок, выгнать его я никуда не могу, а сплавить родственникам…       Я заискал глазами телефон.       — Дядя Ким меня взять к себе не может из-за деда и бабки, — разгадал мои намерения Джун, в тот же миг разрушив их. — Ты такой предсказуемый. И трус.       Я перечитал письмо: второй раз, третий…       «…что касается денег, очень быстро забывает» — ну да, конечно… Я вытянул руку в его сторону и защелкал пальцами: раз такой догадливый, сам поймет. И он понял: ворча про мирскую несправедливость, он отдал мне толстый белый конверт. Не заглядывая внутрь, я кинул его на стол, а сверху хлопнул прочитанным вдоль и поперек письмом.       Вот ведь дерьмо! Изобью Кима! Изобью себя из прошлого, согласившегося на это идиотское сватовство!       Я выпил еще. Еще и еще. В общем, в меня канула половина бутылки, и только тогда я перестал думать о членовредительстве бывшему однокласснику и самому себе.       — Ну что же… Юлиан… придется нам с тобой научиться уживаться вместе. — Я сел в кресло и нахмурился. Сама озвучка этого вызывала легкую тошноту. — А сожительствовать нужно по правилам…       — На кой черт эти правила?       Я был спокоен и терпелив — после половины бутылки мартини-то!       — На тот черт, который помешает мне кормить тебя одними креветками да кальмарами. Намек ясен?       Джун молчал, продолжая строить из себя независимого и неустрашимого.       — Итак, правила. Нумеровать не буду, запоминай так. Запрещается приводить сюда твоих отмороженных дружков…       — С чего это они отмороженные?! — возмутился Джун.       — С того, что я их видел, и этого мне достаточно для того, чтобы считать их отморозками. Я продолжаю: запрещается мешать мне, когда я занят, отвлекать на всякие глупости, лезть и надоедать, будить меня, портить мое имущество, воровать у меня что-либо, брать без спроса, включать на весь дом музыку, делать мне назло, не следовать этим правилам, устраивать здесь бордель…       — Это еще что значит?!       — Это значит «не приводить сюда никаких мужиков». Мне не нужны ни проблемы с законом, ни стоны, ни сломанные кровати, ни хрен знает кто, разгуливающий по моей жилплощади. Не будь моя воля слабее гуманных соображений, я бы тебя вообще за дверью оставил, за порог не пустил.       После всего сказанного Джун ненавидел меня еще яростнее, чем вчера, хотя кто бы мог подумать, что ненавидеть сильнее вообще возможно. Больше, чем мои многочисленные правила о поведении дома, его убивало то, что никуда скрыться от них он не может: деньги я забрал (но снять номер в гостинице несовершеннолетнему никто бы и не дал), податься куда-нибудь еще теперь у Джуна просто не было возможности. Наши руки надежно скреплены наручниками. Цепь длинная настолько, чтобы мы могли отдыхать друг от друга, но пересекаться — встречаться каждый день мы будем, и это до крови грызло все мое нутро.       — Могу я не носить этот дурацкий маскарад? — поднимая на меня сердитые глаза, спросил Джун. Поджатые губы, угрюмое лицо, руки, сплетенные на груди — точно ребенок, лишившийся всех игрушек за непослушание.       — Можешь, если это будет нормальная, не шокирующая вменяемых людей одежда.       — Где я буду жить?       — Пойдем, покажу.       Так уж и быть: за то, как мужественно, без громких истерик, он перенес беседу о правилах, я понес его сумку, действительно тяжелую. Пойдя по маленькому коридорчику, я довел нежеланного сожителя до двери.       — Тебе очень повезло, что тебя повесили на мою шею сейчас, а не через несколько месяцев, иначе жил бы ты не во второй спальне, а в домашнем спортзале.       Я двинул дверь и занес сумку, бережно поставив ее на ковер у одноместной кровати. Комнатка была небольшой, но достаточно просторной и хорошо освещенной — три широких окна. Из-за этих замечательных окон я и приобрел квартиру, выбрав в свое время из тройки предложений именно ее. Даже жаль, что эта киста в моей печени будет жить здесь — в комнате, в которую я влюбился с первого взгляда.       Джун огляделся и сел на кровать.       — Неплохо. Окна большие.       — Большие… — Я достал из нижнего, единственного не пустого ящика комода свернутую простыню и пододеяльник с наволочкой. — Помоги мне: встань и сними покрывало с кровати.       К моему удивлению, он послушался. Причем так быстро поднялся и начал свозить покрывало… Но я обрадовался слишком рано: он снял покрывало и бросил его на меня. Мстит за правила или вымещает злость за мамочкин отъезд? Да мне плевать! Только бы вел себя прилично.       — Кто-то забыл про креветок и кальмаров?       Пока он мешкал, раздумывая, стоит ли верить в то, что я могу так жестоко с ним обойтись, или нет, я постоял под покрывалом, как попугайчик, накрытый на ночь. Вспомнив, как в его доме — на его территории я посмел его шантажировать, Джун снял с меня покрывало и отошел назад, к двери, с отстраненным видом.       — Если кто-то будет продолжать вести себя по-свински, то он будет учиться стелить постель, готовить себе еду и открывать дверь, не имея ключа.       — Напугал! Перекантуюсь у друзей — большая проблема…       — Если Ким узнает, что ты творишь в свободное время, то вряд ли оставит все как есть. С твоей матерью не могу связаться я, но ее братец точно знает, куда звонить, так что она увидит, что скрывается под маской милого и умного сынишки. Тебе это надо? Мне — нет, потому что это и мои проблемы. А я не хочу, чтобы ты доставлял их мне. Будешь вести себя тихо по отношению ко мне — получишь право вести себя громко в любом другом месте. Тебе ведь хочется и дальше брататься со всякой шушерой?       К этому времени я закончил с постелью и вышел из уже его комнаты. Пусть посидит один и подумает. Я вернулся в спальню и кинулся на кровать. Боже, ответь, за что мне такое «счастье»? Мстишь за эгоизм? Согласен, что заслужил наказание, но зачем же такое ужасное?       Спать после такого стресса не хотелось. Оказавшись в ванной комнате, я закинул несвежую одежду в стиральную машину и зашел в душевую кабинку. Стоило повернуть кран, и на меня хлынула холодная, почти ледяная вода. Для меня это дело привычки — принимать закаляющий душ. И дело совсем не в укреплении иммунитета. Я не переношу горячей воды, слишком теплого воздуха. Есть люди, которые начинают погибать даже на самом незначительном морозе, а я не терплю жары, причем так яро, что кровь начинает идти носом, и я теряю сознание. Не дай Бог меня занесет в сауну — для меня то будет подобие газовой камеры.       Дверь в ванную открылась, и вместе с клубной музыкой сюда ввалился Джун. Мне плевать с высокой колокольни, что я здесь как бы не в костюме, а он заходит, когда хочет, но бесит до посинения, что в чужом доме, будучи гостем, кто-то может так беспардонно себя вести!       — Я же просил тебя музыку на весь дом не врубать, — через мутное от капель стекло душевой кабины напомнил я мальчишке, подходящему к зеркалу и поправляющему пестрящие радугой волосы. Наряд послушного сынка сменился на истинную личину развязного подростка: металлические наручи, кольца, ремни и цепочки. По такой одежке гигантский магнит плачет.       — А я и не врубаю: это с мобильника, и он у меня в кармане.       — И это ты так в школу собираешься?       — Я сегодня не иду в школу.       — Почему? Понедельник же…       — Да чхал я на день недели, — отсмеялся Джун, накрашивая губы черной помадой. — Я туда хожу тогда, когда хочется. А сегодня у меня дела.       Я выключил воду и снял с крючка полотенце, наспех обтираясь.       — И какое же дело может быть у школьника помимо школы?       Джун оторвался от зеркала и выразительно через мокрое стекло посмотрел на меня.       — А какое тебе до этого дело? Твоя задачка — готовить мне еду и заботиться обо мне. Вот и сиди домохозяйкой в квартире, а в уличные мои занятия не лезь.       Вот это уже верх наглости…       — Ты с кем так разговариваешь, сосунок?!       Я двинул в сторону дверь кабины, но Джун ловко задвинул ее обратно. На прощание он приложился в громком поцелуе к стеклу, оставляя на нем черный след помады.       Он ушел, а я наконец-то покинул кабинку и оделся. Что за невозможный ребенок! Не могу представить, чтобы он слушался по собственной воле — только притворяется, пряча свою ершистость, чтобы окружающие плясали под его дудку.       Я замер у зеркала. Кого-то в молодости это описание мне напомнило. Но, может быть, все подростки проходят этот непростой этап? Я не родитель, я не знаю. Я в детях вообще не разбираюсь, я их не люблю и не понимаю — не понимаю, потому что не люблю, и не люблю, потому что не понимаю. А тут раз — и почти «отец»…       Я еще чуть-чуть постоял перед зеркалом, мысленно разговаривая с самим собой. Что бы сделал на моем месте хороший родитель? Очевидно, заставил бы пойти сорванца в школу, но и узнал, какие у его чада есть посторонние дела.       Хлопнула входная дверь — этот идиот ушел, так и не получив от меня запасной ключ. Это уже вторая отговорка, зачем-то нужная мне. Я сорвался с места и помчался к двери. К черту причины! Мне любопытно, и значит, я прослежу за ним!