Только бы быть с тобой

      Двадцать минут, если не больше, я держал в руках стаканчик с давно уже заледеневшим кофе, будто бутафорию. Картон в пальцах успокаивал. И хотя я знал, что это посещение больницы — лишь формальность, все равно был весь как на иголках.       Когда медики переступили порог моей квартиры, эпинефрин полностью подействовал: Джулиан был слаб, но симптоматики серьезнее этой не наблюдалось. Не знаю, зачем я увязался за ним… Страх никак не отпускал, и разжать его тиски могло только подкрепление иллюзии, что я на что-то могу повлиять. Пока мы тряслись в машине скорой помощи, которая услужливо довезла нас до больницы, минуя пробки, перед моими глазами стоял образ погибающего Джулиана, лежащего у дивана на полу. Его рука призрачной хваткой по-прежнему сжимала мою ногу, и, несмотря на то, что мальчишка сидел в машине рядом, у меня не получалось развеять наваждение, от которого стыла кровь в жилах…       Пару десятков минут Джуна обследовали. Я же все это время провел в закутке между автоматом с напитками и скамейками. Присесть не было желания: благодаря тому, что я ходил кругами по коридору, мог частично перенаправлять беспокойство в физическую активность, что действительно спасало.       Наконец ко мне подошел врач, низенький мужчина уже преклонного возраста, и я бросил кофе на краю скамьи.       — Вы отец Джулиана Кэйна? — спросил он.       — Что?.. Нет, я вроде как его опекун: присматриваю за мальчишкой, пока его мать… в отпуске. Как он?       — С ним все в порядке, и причин для госпитализации нет. Но он настаивает остаться на ночь здесь…       — Что?.. Почему?..       — Он не говорит, но не похоже, что он переживает за свое здоровье. Быть может, дома приключилась какая-то ссора — в таких ситуациях подросток может хотеть ночевать в палате. Подобные случаи в моей практике уже были.       — Мы не… Не было ссор. Извините, если просьба вне границ допустимого, но могу ли я поговорить с Джулианом сейчас?       — Минут пять-десять у вас есть, — кивнул врач и засеменил к автомату с напитками.       В его кабинете на кушетке сидел Джун и пинал носком пятку второй ноги. Поднимая глаза, он явно надеялся увидеть сердобольного доктора, но никак не меня, взлохмаченного, бледного и с немым вопросом «Какого черта?!» на нахмуренном лице.       — Наябедничал докторишка… — раздраженно выдохнул Джулиан и пинком опрокинул белый табурет.       — Ты идиот. Разумеется, он все мне рассказал: я же твой опекун!       — Покажи мне документ, где бы это было написано.       — «Письмо твоей матери» этот документ называется. Что это еще за фокусы? С какого перепуга ты домой не хочешь возвращаться?       Джулиан потупил взор. Его пальцы заметно впились в искусственную кожу кушетки, а губы сжались так, что практически пропали из вида.       — Я уже достаточно взрослый и самостоятельный — в состоянии выбирать, где ночевать… — пробурчал он.       — Да что ты? Покажи мне документ, где это было бы написано, — передразнил его я. — Врач сказал, что ты в полном порядке, так что поднимайся, и пошли домой.       — Нет, — возразил Джун, когда моя рука уже коснулась ручки двери.       — С чего вдруг?       — Не твоего ума дела. Может… Может, мне некомфортно рядом с тобой оставаться! Может, я боюсь, что ты меня изнасилуешь! — всплеснул он руками, и кушетка саркастично заскрипела.       — Я, кажется, уже говорил, что дети, вроде тебя, меня не интересуют.       — Вот потому-то я и не пойду с тобой домой! — выпалил Джулиан, сгорая от прорывающейся наружу злости.       Я выпустил дверную ручку и с усталым смешком оперся на стену. Действительно! С чего это я, интересно, решил, что спасение этого гаденыша от смерти что-то изменит в наших мучительных совместных буднях; он не способен быть хоть сколько-нибудь благодарным и не швырять дерьмо в вентилятор.       — Так ты не хочешь домой, потому что меня не интересуют дети, так, что ли?.. Гордость твою задели — и все, в истерику? Вот так себя дети и ведут: устраивают сцены и сбегают вместо того, чтобы во всем разобраться и решить какую бы то ни было проблему. — Отлипнув от стены, я подошел к паршивцу и наклонился к его рассерженному лицу. Удивительно, как с таким внутренним гейзером ярости на Джулиане еще одежда не воспламенилась. — Хочешь, чтобы я тебя за взрослого принимал и считался с твоими желаниями? Тогда веди себя как взрослый, — сказал я в его губы.       Джун напряженно сглотнул, усмиряя если не гнев, то иное, столь же интенсивное и обжигающее чувство. Я выпрямился и вернулся к двери.       — Когда придет врач, будь уж любезен, скажи ему, что проблема улажена и ты не против вернуться домой. И не дури впредь людям головы, если надеешься выглядеть зрелым хотя бы в моих глазах.       Я вышел в коридор и захлопнул дверь.       Уж не перегнул ли я палку?.. Однако сработай такая мотивация — и у меня появится рычаг воздействия на Джуна, что поможет заметно упростить нашу совместную жизнь. Я не пытаюсь научить его уму-разуму, в мои планы не входит его перевоспитание — потому что на самом деле я ему не опекун, в этом Джулиан был прав. Я не его родитель, не учитель, не старший товарищ; нас вообще ничего не связывает, оттого все, на что я рассчитываю, так это уменьшить количество приносимых мальчишкой мне проблем. Мне, только мне. А как обращаться со всем остальным миром — пусть решает сам.       Не мне осуждать его поведение: в возрасте Джуна я творил такое, чем в приличном обществе хвастать стал бы только безумец… Припомнив самые яркие грешки, я улыбнулся и обхватил себя руками. «Где мои семнадцать лет…» И все же, несмотря на все былое сумасшествие и полное игнорирование социальных рамок, я с окончанием школы одумался и повзрослел. А в пору, когда бедокурил, не приносил родителям и прочим близким никаких проблем. Вероятно, в этом с Джуном мы похожи, разве что я не вхожу в круг его близких — оттого он и вытягивает мои нервы по одному.       Мимо меня прошел знакомый доктор исчезая в кабинете, и в памяти аукнулся его вопрос: «Вы отец Джулиана Кэйна?» Почему не «старший брат», например? Неужто в сравнении с этим ребенком я выгляжу так, будто мне под сорок? Когда он родился, я подростком был, вероятно, еще не ступившим на путь мелких и более серьезных преступлений. На фоне тогдашнего меня Джулиан — ангел! В чем заключается его подростковый бунт? В свободном — порой даже чересчур — проявлении сексуальности, употреблении алкоголя и нарушении прочих школьных правил? Сущие пустяки! Будь я на самом деле его отцом, то не стал бы даже наказывать за подобные проступки. Почему, наверняка, и был бы просто отвратительным родителем.       Не сглупил ли я, позволив Джуну самостоятельно поговорить с врачом? Если этот стервец ляпнет что-то из своих глупостей, про страх быть изнасилованным, меня же тотчас под ручки уведут дяденьки в темно-синей форме, не имеющие чувства юмора вовсе…       Но мои опасения, похоже, не оправдались: дверь кабинета открылась, и в коридор вышел Джун. Каким-то невообразимым образом он сумел запихнуть руки в карманы сверхобтягивающих штанов, плечи были опущены, челка всевозможных цветов прятала глаза, из-за чего вкупе Джулиан выглядит поникшим и измученным. Уверен, это моя речь про взрослость смогла сбить с него спесь.       Молча мы спустились по лестнице и покинули здание больницы. Был уже вечер — тот самый, что не назовешь ни поздним, ни ранним. Солнце еще светило на стеклянные многоэтажки, но небо успело окраситься в пастельно-оранжевый, разбавленный розоватыми облаками. Фонари не торопились разгораться, но и без них хватало света, разбрасываемого по бетону мерцающими вывесками и яркими фарами проезжающих мимо машин. До больницы мы доехали на скорой, так что моя машина дремала на стоянке. Домой мы добирались пешком; держались рядом, но все же недостаточно для того, чтобы у прохожих сложилось впечатление, что мы с Джулианом знакомы. В какой-то момент длительное молчание было нарушено Джуном, угрюмо пихнувшим меня в бок.       — Если я буду вести себя сдержаннее, ты со мной переспишь?       Вопрос ударил по темечку как обух. Я продолжал идти, но сведенные брови выдавали задумчивость, смешанную с раздражением. Что это за вопрос вообще такой?.. Почему Джуна дернуло подобное спросить? Он решил продолжить следовать совету малолетнего минетчика из школьного туалета: раздобыть убойный компромат, чтобы потом безнаказанно яйца мне выкручивать? Или же это попытка компенсировать падение самооценки из-за того, что ему сказал ранее сегодня? Если он взаправду зациклен на собственной внешности и определяет себя только через присутствие плотского желания окружающих его мужчин, мое согласие будет равноценно «Да, если станешь по-взрослому ответственным и учтивым, ты будешь хорошим мальчиком, которым можно будет гордиться!» Я должен подкрепить его мотивацию, но боязно при этом ошибиться и угодить в расставленные Джулианом силки. В чем-то он, конечно, ведет себя глупо, но ведь столько лет успешно отваживал мужчин от своей матери. Он не слишком приспособлен к самостоятельности, глуп в бытовом плане, но далеко не идиот. Хитер, расчетлив, коварен — и развратен, причем последнее — опаснее всего.       — Посмотрим, — туманно ответил я.