Только бы быть с тобой

      Пока Джулиан искал свои плавки, я сидел на прорезиненном полу ледяного безлюдного коридора. Запястья покоились на согнутых коленях, в голове шумел залив: это давление измывалось над всем моим телом разом, но — благодаря холоду кафеля — постепенно хорошее самочувствие возвращалось ко мне.       Я… люблю Джулиана?..       Может, все-таки нет?.. На уровне, расположенном гораздо ниже внутренней речи, я полагал, что умру в этой парилке: на пороге смерти мысли путаются, переплетаются, завязываются в тугие узлы. Если бы рядом со мной в этот пугающий до жути момент была, допустим, Лесли, я повел бы себя точно так же? Испытал бы тот же прилив нежных чувств?.. Похоже, я ищу отходные пути — оправдания…       Я сказочно влип…       Вернулся Джулиан уже относительно одетым: после увиденного в комнатке с каскадом мне проблематично было воспринимать его боксеры как элемент одежды — с легкой подачи фантазии и воспоминаний я видел больше, чем в данный момент хотел. Без меня он постарался смыть печаль со своего лица, но щеки по-прежнему были красны, как и сами глаза.       — Вставай… — недовольно буркнул он, обхватывая себя за локти. Джун избегал смотреть на меня, чему сейчас я был рад: в его все еще испуганном взгляде было слишком много жалости, чтобы я смог вынести ее напор и не захлебнуться.       Вместе неторопливо направляясь к душевой через основное помещение аквапарка, заполненное детскими голосами, смехом родителей, восторгом и весельем, мы не проронили ни слова. Не знаю, какие глубокие размышления развивались в голове, укрытой радужной копной, но лично я пытался расставить для себя точки над «i» так, чтобы ничего глобально в моей жизни не поменялось.       Я искренне считал, что это исчадье Сарказма и Непокорности застряло в моих мыслях из-за контраста: Джун не похож ни на одного знакомого мне человека, — но! — невероятно сильно, тем не менее, его характер близок к моему в его годы. Нет, я не желал парней, не совал член куда ни попадя, однако точно так же не знал, куда направить свои силы и возможности, ведь, по сути, никому, кроме самого себя, тогда я был не нужен. «Тогда»? «Всегда». Взрослость позволяет абстрагироваться от кромешного одиночества, научиться ценить его и игнорировать холодность со стороны окружающих. Просто Джулиан до этого еще не дорос. А посему… сколько бы он ни гнул пальцы веером, сколько бы ни строил мне глазки, все, что ему нужно, это внимание. Не роман, не зрелые отношения, основанные на доверии и привязанности, а не на стремлении быть желанным для всех и вся. Я что, раздумываю о том, чтобы ГИПОТЕТИЧЕСКИ строить отношения с Джулианом? С волчонком в овечьей шкуре?.. Значит, все-таки я сильно приложился головой…       В душевой никого, кроме нас с Джулианом, не было. Не обронив ни звука, он пошел налево, я — направо, и через несколько секунд из обеих кабинок донесся шум воды. Я не находил в себе силы обернуться — хотя стоило бы?.. Уверен, он (быть может, впервые с начала полового созревания) не думал о сексе и путях получения такой сомнительной «любви». Что-то перемкнуло в нас обоих. По крайней мере, я надеялся на это.       В раздевалке мы собирались в тишине, нарушаемой лишь лязгом металлических дверец чужих шкафчиков. Я не знаю, с каким настроением мы бы покидали аквапарк, если б не мой обморок, но, погружаясь в эту авантюру, я искренне желал Джулиану положительных эмоций по окончании поездки. Я сцепился с ним в начале, рассорился в конце — перед тем, как начать фонтанировать кровью через нос. Я все испортил? Лишил ребенка истинно его дня…       Оказавшись на, как я и предсказывал, заполненной парковке, я не торопился открывать машину. Навалившись предплечьями и головой на чистую теплую крышу авто, я слушал отрывистые крики улетающих птиц и сухие — остаточные всхлипы Джулиана, замеревшего перед закрытой пассажирской дверью.       — Ну что еще? — раздраженно осведомился он, громко цыкнув.       — Хочешь поехать еще куда-нибудь?       — Что?..       — Еще даже не вечер. Ты планировал хорошо провести время, но не думаю, что моя потеря сознания скрасила этот день.       — И кто же в этом виноват…       Ты. Ты, который не выпускал меня из сауны, затащив в нее. Но, кажется, Джун и сам в глубине души знал честный ответ на собственный язвительный риторический вопрос — иначе бы не отворачивался.       — Ну и? Есть какие-нибудь мысли?       — Не знаю, — поежился он, вновь хватаясь на ручку дверцы. Не до конца высушенные волосы липли к шее. — Открой уже, решу в пути.       — Может, залезешь на заднее сиденье? — предложил я, разблокировав двери. — Сможешь вздремнуть, пока не вернемся в город.       — Неужто заботишься обо мне? — злорадно сощурил Джун золотые глаза.       Я отстраненно хмыкнул в ответ, едва удержавшись от болезненной для Джулиана остроты. Он пытается меня задеть — я делаю то же… Как прекратить бегать по кругу?

***

      Ну вот… Я сделал огромную глупость…       Я потерял Джулиана…       Забывшись по вине розовых очков, я позволил ему проявить самостоятельность в универсаме и в итоге вынужден теперь оббегать отдел за отделом в поисках разнузданного сорванца. Его «Пойду осмотрюсь!» стало причиной звона моих натянутых нервов и зарождения многочисленных заслуженных самоукоров: раньше я бы ни за что не допустил даже малейший намек на мысль о том, что Джуна можно оставлять без внимания. Когда я в последний раз ушел без него на весьма продуктивную прогулку до музыкального магазина, в моей квартире, в комнате Джулиана, обнаружился вежливый Барри. Этот случай оставил свой шрам: заглядывая за очередной ряд товаров, я морально готовился увидеть Джуна с приспущенными шортами и безликого незнакомца, вгоняющего в его задницу член. К сожалению, такая картина была вполне вероятна…       В отделе с овощами и фруктами до моего обострившегося из-за адреналина слуха долетел наигранный тихий смех, и обувь присвистнула по глянцевым белым плитам. Возле весов, в окружении экзотических ягод, мой суккуб с натянутой польщенной улыбкой вел мирную беседу. Мужчина с пакетом розовых личи в руках был заметно старше меня, но неуместно молодился, раз не постеснялся втиснуться в чрезвычайно узкие джинсы и драную футболку. Вполголоса он что-то говорил Джулиану — тот отпускал смешки умиления, теребил лямки своего рюкзака, покачивался, как легкий колокольчик на ветру.       Я и хотел разозлиться — да не мог! Потому что, несмотря на все кокетство Джуна, его глаза, обращенные к заинтересованному в его теле собеседнику, были мертвы. Они не пылали от ярости, как во время наших постоянных ссор; не изливали хмельное густое желание, как при каждом его заигрывании со мной. Или, возможно, я изо всех сил пытаюсь в этом себя убедить?.. В том, что я действительно хоть в чем-то особенный для него… Мда, по причине моих же хитрых манипуляций с его пока еще не созревшей психикой — какая может быть ценность у искусственных эмоций?       Последний разумный вывод отбил всякое желание врываться в театральную идиллию Джулиана, рвать и метать, захватывать мальца принуждением и волочь как можно дальше от его потенциальных любовников на одну ночь. Облокотившись на тележку, я подвез ее к полкам с бананами и остановился в поле зрения Джуна. Малолетний Казанова заметил меня практически мгновенно, его пальцы стиснули лямки рюкзака, взгляд задержался на моих опущенных плечах, на лице, все эмоции с которого украла усталость. Кратко он бросил что-то новому знакомому и, понурив голову, приблизился ко мне.       — Рис и шампиньоны?.. — заглянул он в тележку.       — Да, сегодня приготовлю ризотто.       Джун кивнул, неловко потупил взор, все так же по-детски держась за рюкзак. В коротких шортах — с длинными стройными оголенными ногами и этим комичным маленьким рюкзачком он выглядел необычайно привлекательно и мило. По дороге к кассе я добавил в тележку пару бутылок белого вина: одну для ризотто, а вторую — для приятного вечера, освобожденного от глупых любовных терзаний. Потому что это не любовь. Не та любовь, про которую пишут песни; не та, в которой может нуждаться Джулиан; не та, что продержится хоть сколько-нибудь значительное время. Это едкая мысль, закравшаяся в глубины моего разума в момент телесной и духовной слабости. Синтетическая связь между чувствами и либидо — надуманная, удобная в качестве оправдания, ведь если я его люблю, то могу распрощаться с постоянными командами «Место!», «Сидеть!», отдаваемыми себе же во избежание секса с Джуном. Да, он… забавный… смекалистый… упорный… независимый ровно настолько, насколько должен, чтобы все равно нуждаться в заботе… Он остр на язык, очарователен, охваченный любой эмоцией, виртуозно выводит меня из себя! Он раскованный — жаль, что шлюховатый; ласковый — уверен, что такой! Разумеется, красивый, чего уж лукавить, умеет превосходно подать себя… и я потерял нить повествования окончательно!.. Кажется, это серьезно…       Пока я расплачивался картой, Джулиан хозяйственно собирал покупки в большой полиэтиленовый пакет. Одну бутылку вина он чуть не уронил, вовремя ее поймал, залился краской, заметив мой взгляд, и отпустил «обидную» шуточку про мои волосы, мол, орангутанги в зоопарке негодуют, как я мог украсть у них классическую прическу. Кассирша сдержанно прыснула, и я ее не винил: сам еле-еле сдержал улыбку. То количество желчи, приправленной издевательским тоном Джуна, не могло по-настоящему обидеть. Его выпады вызывали желание рассмеяться, как на выступлении комедианта, поливающего язвительной грязью свою аудиторию. В этом словесном беспределе улавливались нотки яда и антидота единовременно, ненависть и любовь, обида и снисхождение. Я и раньше видел все это в нем, или отныне мои глаза смотрят глубже, подгоняемые чем-то большим, чем скупой интерес?..       Я наивно полагал, что этот день сумеет завершиться хорошо: что никаких больше неприятных инцидентов не произойдет, но моя глупая вера разбилась на мельчайшие осколки, когда взревела сирена на антикражных воротах, через которые мы с Джулианом проходили вместе. Двухметровый охранник вежливо попросил нас показать вещи и товарные чеки. В полиэтиленовом пакете он ничего подозрительного не нашел, и когда попросил Джуна снять и расстегнуть рюкзак, по выражению лица мальчишки я понял, насколько сильно влип…       — И почему в чеке нет данной позиции? — осведомился охранник, вытаскивая из рюкзака на свет небольшую выгнутую фляжку. Под крышкой он обнаружил маленькую круглую противокражную этикетку, и необходимость отвечать на заданный вопрос отпала.       — Я не знаю, как это оказалось в моих вещах. — Джун скрестил руки на груди, отвел взгляд от буравящего его мордоворота.       — Естественно, не знаешь, — устало вздохнул я, — потому что фляжку в рюкзак положил я: видать, совсем замотался и сунул, даже не заметив. Какова сумма штрафа за это недоразумение?       Охранник, обычный трудяга, ответил, что данный вопрос вне его компетенций, и препроводил нас в служебное помещение, где за допотопным компьютером восседал совершенно невменяемый тип. Из малюсенькой проблемы этот приземистый фанат фастфуда раздул огромную, сославшись на какие-то антитеррористические акты и даже припомнив одиннадцатое сентября. Так что когда он попытался меня запугать (только не ясно зачем, если я еще до встречи с ним был готов оплатить штраф) тем, что вызовет полицию, я поддержал его идею: крайне маловероятно, что в мире существует второй настолько же двинутый человек, значит, общение со служителем закона будет мне на руку. Без лишнего шума нас вывели на улицу, где тихо-мирно поджидала полицейская машина. Я попытался отправить Джулиана домой на своих двоих, но он отказался куда бы то ни было уходить с миной провинившегося ребенка, сгорающего от стыда и сожалений. Он впорхнул на заднее сиденье машины быстрее меня; молчаливая молодая женщина в форме довезла нас до ближайшего полицейского участка, без насилия и грубостей завела внутрь.       В обществе шумных преступников и их родни, заполонивших каждый виток офисного лабиринта из перегородок и столов, мы с Джулианом поддерживали драматичное молчание, ожидая на неудобных металлических стульях возвращение с обеда офицера полиции. Через минут пять за заваленный папками письменный стол напротив нас присел чернокожий мужчина средних лет с налетом бессонницы под глазами и остатками кофейной пенки на усах. Он спросил о причинах нашего визита, уже, определенно, зная все в пересказе, полученном от коллеги, и я достаточно убедительно солгал ему о собственной причастности к краже, допущенной по невнимательности. Полицейский долго смотрел на меня, когда я умолк, и столь же придирчиво оценивал Джуна, внезапно разучившегося врать. Все его тело будто намеренно выдавало вину и обеспокоенность.       — Полное имя, — разомкнул губы полицейский, и его пальцы замерли над клавиатурой.       — Брендан Фрэнсис Харт.       Сноровисто защелкали клавиши — компьютер послушно выплюнул на экран снимок моих водительских прав. Полицейский сверил фото с моей бледноватой физиономией и удовлетворенно пару раз кликнул мышкой.       — Смотри-ка, — подивился он, — а Вы к нам «в гости» не в первый раз захаживаете: мелкое хулиганство, мелкое хищение — и, внезапно, поджог! Для контрастности решили сжечь авто? — усмехнулся он с долей иронии.       — Подростковые ошибки перед возвращением на праведный путь.       — Ну да, ну да, — добродушно кивнул офицер, уткнувшись усами в замок из пальцев. Его темные глаза скользнули вновь к Джулиану, и тот прикрыл колени пакетом с покупками. — Я задам только один вопрос, — серьезнее заявил коп, — потому что все мы знаем, что произошло на самом деле. Мелкий воришка понесет заслуженное наказание, или все-таки нужно открывать дело из-за украденной «по невнимательности» фляжки за, черт бы их побрал, десять долларов?       — Понесет, — каменным тоном ответил я, не одарив Джулиана и взглядом, — будьте уверены.

***

      От полицейского участка до парковки у магазина, где и осталось мое авто, нам пришлось идти пешком, и пакет все так же нес Джун: пусть немного потрудится в качестве исправительных работ. Он семенил где-то позади, словно слуга, несущий подол моей невидимой королевской мантии, и такой расклад был мне приятен! Уж лучше пусть чувствует неловкость и сожаления, чем ходит с задранным носом, выкатив грудь колесом. Ясен пень, переживает Джулиан не потому, что украл, а потому, что попался, но и это уже неплохое начало.       Отдавать пакет с покупками, чтобы забросить его в багажник, Джун отказался: без преувеличений, он нуждался в чем-то, чем можно было прикрыться от моего проницательного взгляда. Теперь истинно свой день он испортил сам, да только меня такой исход все равно не удовлетворяет…       Пакет с шуршанием и легким звоном стекла опустился на журнальный столик, рюкзак, плавно покинувший плечи Джуна, — на пол. Я избегал смотреть на мальчишку прямо, однако боковое зрение мурчало в недрах головы, наслаждаясь тем, как свет мягко ложился на его пестрые волосы, мятую одежду и красивые ноги.       — Да скажи ты уже что-нибудь! — не оборачиваясь, выкрикнул Джун мне, остановившемуся у практически пустых полок с алкоголем. — Строишь из себя святошу, а сам-то, а сам-то! В моем возрасте, небось, крал и поджигал машины — серьезно, блин?! Машины?!       Не поддавайся на провокации. Он хочет начать с тобой диалог, чтобы ты же в конце виноватым и оказался. Просто игнорируй.       — Чего молчишь? — с отвращением на губах оглянулся он. Не говоря ни слова, я прогулочной походкой направился в свою спальню. Позади звучали быстрые шаги, таки переполненные гневом! — Сбегаешь! Просто отлично! Пример для подражания! И этот человек еще смеет меня учить, правила насаждать! Лицемер проклятый!..       Всего пять шагов до спальни: просто продолжай идти…       — …Не строй из себя героя! Взял на себя вину, чтобы белым и пушистым выглядеть в собственных глазах! Не думай, что я это ценю! Плевать я хо…       Я резко замер, и Джун налетел на мою спину. Моя ладонь легла на теплую поверхность двери: открой, зайди в комнату и хлопни дверью перед носом смазливого хама — пусть мучается, пусть думает о своих ошибках, пусть страдает… Но продолжать игнорировать Джулиана я уже не мог:       — Почему фляга, Юлиан?       — Что? — скривился он, отходя на шаг.       — Почему ты попытался спереть именно фляжку? Ты ведь не стал бы из нее пить — это не в твоем стиле: недостаточно изысканно, утонченно, сексуально. Фляга — грубая вещь, не украшающая таких надменных принцесс, как ты. Так для кого эта фляга?       Он хмурился — и неизменно был прекрасен. Вот он, тот самый живой огонек в сияющих латунью глазах! То жаркое пламя, вспыхивающее только наедине со мной. Что-то ведь оно да значит…       — К чему ты клонишь? — зло бросил Джун. — Неужели ты настолько ограничен, что допускаешь существование у меня желания что-то тебе дарить?       — Попался ты — а глуп я, да?       — О, сегодня мы выяснили, что не я один попадался! Вот только я смог найти идиота, взявшего на себя вину за мой мелкий просчет, а все твои ошибки значатся в личном деле.       Обольстительный гаденыш… Он прав…       — И, кстати, «Фрэнсис», — с издевкой припомнил он, — женское имя.       — Да что ты. А какое же у тебя второе имя, Юлиан Кэйн?       — «Джулиан» — не надо передергивать. И мое второе имя — «Гейб» — мужественное, гордое и звучное. В отличие от стариковского «Фрэнсис»…       — Так теперь это стариковское имя? А то секунду назад оно было женским.       — Такое и есть, — едко сощурился он, подступая вплотную. Мы глядели друг другу в глаза как рычащие псы, способные сцепиться в следующий миг. — Имя старой обрюзгшей карги, дряхлой и дурно пахнущей.       — Все сказал? — обмыльнулся я.       — У меня еще много чего осталось в запасе, так что плачь.       Его наглая дерзкая мордашка была в считанных дюймах от моего лица. С застывшей на губах кривой улыбкой я рассматривал узор на светло-чайных радужках. Тянуло… сделать глупость… совершить неосмотрительную ошибку… передать контроль над собой несовершеннолетнему шантажисту и беспринципному манипулятору. Интересно, он отказался от идеи соблазнить меня ради компромата? Он тянется ко мне, желая урвать порцию любви и заботы, или все его заигрывания напускные, искусственные, холодно просчитанные? Если так, то я давным давно попался в его сети, просто он об этом еще не знает: не проверял улов…       — Ты пойдешь со мной на свидание, — вынес я вердикт.       Брови Джуна дернулись вверх, глаза стали похожи на выразительные кошачьи «блюдца».       — Прости, что ты сейчас ляпнул?!..