Наш дом

Что скажешь? Забавная штука — истории. Их так много, старых и новых, выдуманных и ещё не рассказанных. И куда ни плюнь — попадёшь как минимум в одну из таких. Мой бунтарь поёт: «каждому червю есть, что рассказать». Никогда бы не подумала, что пополню однажды их извивающуюся кучу. Даже без всяких плевков. Правда, боюсь, придётся дать мне чуть больше времени. Больше всего в любой истории меня всегда занимало её начало. Кажется, почти каждый расказзчик начинает путь с отправной точки, куда ставит своё перо, с какой-нибудь заготовленной фразы: «всё началось с…», и ведёт, слово за слово, за собой, к самому интересному. Все они знают, с чего началась их история. Все они способны чётко это начало обозначить. С чего же началась моя? Посмотрим… Возможно, с того самого, ещё одного утра. Но тогда разве не будет казаться, что до него со мной совсем ничего не происходило? Тогда как же будет правильно? «Всё началось с моего рождения» — кому-то и это подойдёт, но в моём случае слишком уж далеко. Мне определённо не импонирует перспектива прожить свою жизнь заново от самого рождения, пусть даже урывками образов и сцен. Если бы кто-то дал мне право выбора ещё тогда — я бы точно решила и вовсе не начинать эту историю, чтобы наверняка избавить себя от пытки её пересмотра. Но Смерть не спрашивает. Эй, а почему-бы не начать отсюда? Тогда это будет счастливая история, пускай короткая и со слегка трагичным, неудовлетворительным для прочих концом. Пожалуй, можно попробовать. «Пускай и недолго, но жил-был на свете человечек, и у человечка был друг». Здорово! Мне нравится! «Жизнь у них вышла коротенькая, но весёлая и искренняя. За каких-то несколько дней со своим другом человечек узнал о себе больше, чем за все прожитые годы. А друг одним собой заменил ему всех, кто эти годы полонил, как мыльными пузырями, ничем вместо всего: мать, отца, брата, наставника, партнёра по побегам откуда и куда угодно. Что была за жизнь!..» Умение учиться на чужих ошибках — дивный дар. Именно оно помогло мне не гнаться за чужими представлениями о «полной жизни». Вместо этого внутри одной своей комнатушки я столько чудесных жизней прожила, а после всех приключений нелепейшим образом умудрилась дождаться всего нескольких дней снаружи, сполна заменивших десятилетия бездарного инстинктивного выживания. Мой внутренний бунтарь топит свой пиратский шлюп, и отдаёт мне честь, идя с ним ко дну моего угасающего сознания. А закончится всё пускай вот так: «Вместе, по тонкому насту вопросов без ответов, они дошли до самой последней её страницы. Не успели испугаться — а книга уже закрылась, так и оставшись лежать обложкой вниз. Пустые страницы вначале пусть остаются пустыми». Быть может, они ещё исполнят своё предназначение в иных руках. Заполнятся кем-то, кто знает, как начать историю. А конец моей, написанный исчезающими чернилами — если не думать много об упущенных приятных перспективах — всё же останется для меня счастливым. Потому что такой конец — единственный, к которому я всегда была готова. И как бы ни начиналась моя история — единственное, что теперь имеет значение, это то, что она закончилась. Быстро, странно и нелепо, ужасным невезением, но с последней, самой яркой вспышкой надежды в воздухе и в моих стекленеющих глазах. Но, хэй, разве перед ним у меня не было всего, что только можно пожелать? Будь у меня поверх всего ещё и возможность ресета на той жуткой, финальной, решающей точке — я бы выбрала ту же концовку. Но, что ж: Смерть не спрашивает. И в этом мире второго шанса не даёт. Определённо — к лучшему. Писать в закрытой книге уже не выйдет, да и чернила совсем иссякли. Зато холодное неусыпное солнце в невинном своём любопытстве заглянет в ненаписанное послесловие, расскажет северному ветру, чтобы тот передал его оживающей реке, и дальше, дальше… Я, наверное, этого уже не узнаю. Но предугадать недолго и совсем не сложно. Плоть станет пиром песцов, а сквозь ребра прорастут цветы. Редкие в этих краях, но, как и всё прекрасное, возросшие благодаря щедрой жертве. Треснутый череп — прекрасное укрытие для леммингов. Кто-то, кому они совсем не нравятся, будет рад, что его тело избежало схожей участи. Уже к концу весны кости совсем обветрятся, выбелятся солнцем и станут издали похожи на последний нерастаявший сугроб. Кто бы мог подумать, что в своей родной реальности я смогу столь удачно вписаться. Однако совру, если скажу, будто не мечтала вписаться в чужую, пока это тело — теперь чья-то пища и кров — ещё было на ходу. Меня найдут, когда наступит небывалая жара. Найдут те, кто никогда не искал. И оставят в покое. Потому, что мой прах стал землёй. Потому, что кроме неё он больше никому не нужен. Потому, что это уже давно не я. Меня найдут, когда наступит небывалая жара. И сколько бы не пел северный ветер — даже я не узнаю об этом. То будет ещё одно утро. Ещё одно из тех, которые я не увижу.