равнодушие

в первый раз, когда жан обратил на армина внимание, он подумал, как эрену повезло с друзьями. и еще — о том, как он все равно ничего не оценит и потащит их за собой, погубит, а они слепо пойдут за ним, как шли годами до. армин, ясноглазый и тихий, невыразимо преданный, и микаса, красивая и гордая, вышагивавшая между кадетами так, словно старше каждого из них раза в два, с тоской и трагедией, запертой в сердце и отраженной в глазах. они блестели, как черная водная гладь ночью, зеркальная и словно отвердевшая. жан думал: в свете луны и кровь выглядит черной. микаса притягивала, но и пугала тоже. своей силой, выносливостью и взглядами из-под в любое время года наброшенного на шею шарфа. она шла за эреном тенью и спасала его от всего мира. уже потом, много лет спустя, жану казалось, что это мир нужно было спасать. армин долгое время оставался — для него и всех — незаметным, слишком уж боялся лишнего внимания, которое и так на себя перетягивал эрен, криками, драками, своим неожиданным превращением — все в нем смещало центр дружбы на одного человека. и жану становилось то ли завидно, то ли смешно: у него таких друзей не было никогда. и он, конечно, мог сколько угодно вступать в бесполезные перепалки и задевать эрена словами, заставлять его кипеть, но несправедливость по отношению ко всем, кто любил эрена, не переставала его раздражать. ему хотелось сказать: боже, посмотри куда-то дальше своего носа. жана тошнило. он сам был, в общем-то, неплохим парнем, но ради него никто против всего мира пойти не хотел. перетянутое одеяло не смущало ни армина, ни микасу. до определенного момента. пока каждый из них не разорвал его и не забрал свою заслуженную часть. была ли в этом его заслуга? армин, безусловно, назвал бы это глупостью, он оставался верен науке и не воспринимал суеверия всерьез, но жана неустанно душила эта призрачная вина. словно все случилось лишь потому что он этого захотел. они сблизились, выполняя одну работу, как не сближались никогда за время учебы в кадетском корпусе. армин много знал, но стеснялся этого, словно жан в любую секунду мог начать дразнить его, как соседские мальчишки в далеком детстве, и потому, наверное, старательно прятал очки и не хотел, чтобы его в них видел кто-то еще. свидетелями их бессонных ночей и долгих вечеров, проведенных над картами и чертежами, были свечи, книги в библиотеке разведкорпуса и разделенная на двоих тишина. армин понижал голос и убирал громкость, доводя почти до шепота, и иногда, когда они находились слишком близко друг к другу, жан чувствовал его дыхание на своей щеке и передергивал затекшими плечами, пытаясь стряхнуть мурашки. микаса была все такой же — далекой, глубокой и какой-то по-своему несчастной, жан сохранил привычку провожать ее взглядом и задерживать дыхание ненадолго. он любил ее — может, не так уж искренне, не так уж по-настоящему, но любил. время вымывало значение из всего, что с ним происходило, и жан больше не знал, что важно, а что нет, поэтому о слишком многом он предпочитал не говорить. эрен подавал ему замечательный пример — красноречие не решало проблемы и не меняло ровным счетом ничего, как бы ты сам ни верил в свои слова. если они пусты, в них никто больше не поверит, кроме. даже твоя собственная тень. жан подружился с армином — ясноглазым, тихим и преданным армином, который и после первых пережитых боев оставался тем мальчиком, что был жертвой нападок жестоких соседских детей и всех вокруг, готовых пнуть любого, кто слабее. или, скорее, человечнее. и не заметил, как он изменился, вдруг вырос и добровольно взвалил на себя тяжесть преступления; оно должно было замарать его руки. его, не армина. и жан не знал, чего боялся больше: того, как судьба могла решиться не в его пользу, пока от всех умерших товарищей его отделяла лишь секунда, или того, как армин этой секунды ждать не стал. в этом, наверное, вины жана тоже не было: каждый мог замешкаться. но в тот раз это сделал именно он, поставив на кон не только свою жизнь, но и что-то намного больше. армин просидел несколько часов, не мигая уставившись в стену, и спросил у него только: у меня теперь нет души? потому что был слишком убежден всю жизнь, наученный книгами, вскормленный моралью, что после убийства пути назад уже не будет, хоть и верующим никогда не был. никакого пути назад. жан извинялся перед ним бессчетное количество раз, пока сам не сделал то же самое. первый раз и десятки после. война не могла пропустить кого-то, оставить незапятнанным и чистым. оставить собой. даже эрен вдруг затих — жану показалось, что он много чего после добровольной жертвы армина понял. понял, что не может и дальше позволять (пусть уже не таким) близким людям бросать все ради него одного и отправляться в ад. а потом возвращаться, залечив ожоги, и делать это снова — для армина это стало слишком буквальным. для жана — слишком болезненным. он бы принял любой выбор, но как бы стал с этим жить — другой вопрос, о котором он думать не хотел. смысла в этом было немного. жан давно перестал ненавидеть эрена, если вообще когда-то ненавидел; вряд ли их детские склоки можно было считать чем-то серьезным, и, к тому же, они все еще находились на одной стороне войны, даже если он продолжал осуждать и не мог себя от этого оградить. жан думал: он не смог бы спать по ночам, зная, что причиняет кому-то такую сильную боль, находясь даже за километры и моря от. потому что эрена рядом не было, а жан был. и видел слишком многое из того, чего не должен был. микаса отрезала волосы совсем коротко, тоже облачилась в новую форму, более удобную, более практичную. черную, как ее глаза. уставшие и похожие на провалы в бесконечность, до того темные. может, если бы эрен хоть раз посмотрел на нее так, как смотрел жан, все было бы как-то иначе, но он этого не сделал. порой его все равно настигала эта мысль: словно он у эрена что-то украл. вернее, кого-то. будто он под покровом ночи пробрался и самолично разрезал это одеяло на три части. армин смеялся над ним, хотя смешно ему не было совсем.