равнодушие

их первый поцелуй на вкус — усталость, кровь и обреченность. жану кажется, что он готов задохнуться, словно заплыл в море дальше положенного и не может выплыть, как в самом плохом сне, только все происходит на самом деле, и страх, прорвавшийся наружу, вытесняет воздух, мысли и всю нерешительность, что копилась в нем годами, еще с тех пор, как они едва-едва перестали быть просто кадетами и стали кем-то больше этого, сделав свой выбор. его к такому подтолкнули обстоятельства и первые изувеченные трупы товарищей, которые он увидел. первые и далеко не последние, кто знает, сколько ему придется увидеть еще. какими они были тогда юными, сколько тайн в этом мире оставалось, а теперь все раскрыто, обнажено до костей, и вряд ли кто-то из них мог подумать, что запросто бы отказался от такого знания. но у них есть сегодня вместо вчера, и оно еще более жестоко, отвратительно и лишено простого человеческого сострадания, вместо которого их учили безошибочно находить слабое место у титанов на шее. все, о чем в детстве рассказывали им в семьях, мораль, пронизывающая красной ниткой повседневную жизнь, все добрые сказки, прочитанные перед сном, растворились, а в некоторых умерли совсем. они не стали плохими людьми. грань между плохим и хорошим никогда еще не была настолько зыбкой, как во время нападения на таких же, как они, элдийцев. но все должны были, обязаны очернить себя, взять на душу грех, только бы продолжать жить. жан много думал об этом после того случая с армином, который внезапно не заколебался, не задумался ни на секунду. ни у кого из них нет времени на тяжелые, как камни, внутренние монологи о непринятии насилия. не стреляй или беги — стреляй и беги. от последствий, от себя самого. от того, кем ты стал. все в армине отзывается на его прикосновения, словно природа осторожно просыпается от бесконечно долгого сна, это похоже на то, как после зимы на проталинах появляются первые в году цветы, несмелые и самые, наверное, нежные. жан слепо пытается запустить руку в его волосы, но она натыкается лишь на беззащитно голую шею — иногда жан забывает, как все изменилось, потому что и сам слишком привыкает к длинным золотым волосам, вместо которых уже несколько лет как, если чуть поднять руку, можно нащупать коротко стриженный затылок. им уже за двадцать, и жану еще никогда так сильно не хотелось закрыть глаза и открыть их шестнадцатилетним собой, изменить все, не дать пропасть сердцам, что взволнованно бьются в груди и верят в спасение, наивно и искренне. и чтобы само понятие времени перестало существовать. у них не принято обращать внимание и глазеть на то, как кто пытается дожить свои дни, испачканные чувством вины без конца и края. никто не смотрит косо, но вид, что ничего не происходит, тоже не делает. сочувствует каждый по-своему, поддерживает, и это во всем: в коротких улыбках, в кивках, в простых вещах, что не имеют такого уж большого смысла, но жану важно. важно, что их не осуждают и не будут. ему нужна не семья, а человек с одной с ним лодки, чтобы понимать изломы друг друга и пытаться их залечить. армин умеет это делать как никто другой, потому что он сам болит. когда жан целует его в шею, в то место, которое они обычно безжалостно вырезают у титанов клинками, армину кажется, что он тоже готов умереть.