равнодушие

ему почти сорок — слишком много, чтобы верить во что-то хорошее, если все, что с ним случалось в этой жизни, было так или иначе связано с болью или смертью с самого начала, глубокого детства, когда рядом, на кровати, умирала мама, а он не мог сделать ничего: выбора у него не было. когда за ним пришел кенни, леви не испытывал злости из-за того, что он опоздал. на это не было сил, он сам едва мог стоять на ногах и умер бы следующим совсем скоро. затхлый и гнилой трупный запах так и остался с ним на всю жизнь несмываемой пленкой на теле, его не отмыть жесткой мочалкой и мылом. как и кровь, что проливается везде, куда он ступает. смерть всегда была за его плечом, но забирала кого-то другого, дорогого и незаменимого, чаще — кого-то незнакомого его собственными руками, словно он жнец и собирает клинками чужие души. никто не заслуживал такой участи, даже когда все человечество, весь мир катился к чертям и превращался в ад, никто не заслуживал становиться жертвой этой войны. невинные люди, смелые солдаты, оказавшиеся за пределами стен лишь один раз, гибли, едва столкнувшись с первыми на их пути титанами. леви жалел их, эрвин, вообще-то, тоже, даже если никто не верил ему. эрвин стоял на горе из трупов, которую сам же соорудил — приказами, смелыми идеями и мечтой о свободе. леви видел, как он принял эту ношу, как отказался от всего самого главного с улыбкой, выглядев при этом человеком, которому не о чем в этой жизни жалеть. леви склонился перед ним в — как он сам думал, знал, верил, хоть и не хотел — последний раз. это всего лишь его сердце, и оно снова разбилось, пусть леви и думал, что там, в груди, и не осталось больше ничего. эрвин так хотел узнать о мире, всех его секретах, что стал следующим в этой горе; она уже успела дорасти до небес и скрыться за слоями облаков. говорить о личных чувствах там, на крыше, было неправильно, но его пальцы крепко сжимали коробку с сывороткой, словно она могла спасти их всех, облегчить участь человечества, зажечь надежду, которая гасла в глазах каждого, кто с ними там, в шиганшине, был. в глазах десятков солдат, истерзанных, мертвых солдат, она уже ничего не зажжет. плакать не приходилось — наверное, все его слезы высохли, все его крики отчаяния застряли в горле там, в комнате, где умирала мама. и разнеслись по всему острову эхом, когда фарлан и изабель отправились в лучшее место следом. иногда ему почему-то хотелось верить, что где-то, на небе или нет, все, кого он когда-либо любил и к кому позволил себе привязаться, живут без забот. положив эрвина на кровать, накрыв его плащом, он чувствовал что-то похожее. ему позволили остаться рядом с телом одному, попрощаться, может, сказать о чем-то, на что не было времени или мужества, пообещать нести людям ту надежду, которую эрвин передал им, как прометей когда-то передал огонь, чтобы получить взамен лишь бесконечные страдания; никто прежде не мог поселить ее в сердцах, что так мечтали стать свободными. леви сидел рядом с кроватью прямо на полу, обхватив себя за колени, как больше тридцати лет назад, и это было, говоря прямо, страшно и даже не больно. просто очень пусто. цветы, что он оставил в вазе, завяли намного быстрее, чем то всеобъемлющее чувство потери, подчинившее себе все его тело, тоже, кажется, окоченевшее, омертвевшее. бесконечная любовь, честность, повиновение — они остались в комнате старого дома в шиганшине, чтобы сгнить.