равнодушие

это всегда был райнер — тот, кто возвращался к жизни, даже если сам больше ни во что не верил, тот, кто избежал смерти ровно столько раз, сколько отдал ей кого-то еще, хотел он этого или нет. это всегда был райнер — человек, до чувств которого никому не было дела, нет, в общем-то, сейчас и не будет потом. то, ради чего он продолжает дышать — дети и их мечты, такие же, как когда-то у него самого. где-то наивные, обреченные на провал с самого начала, кровавые и разрушительные. райнера зовут героем, узнают на улицах, просят в очередной и все такой же болезненный раз рассказать, как все было, и он рассказывает просто потому что боится молчать. о нелюдях, о человеческой злобе и жестокости, зная, что говорит о себе самом. траур по всем, кого больше нет ни рядом, ни в каком-либо другом уголке этого большого мира, он носит в себе до сих пор, и слезы, запертые за стенами, что намного прочнее построенных на парадизе, не заканчиваются никогда. они красные, соленые и густые. от страха, бесконечного горя и утраты. нормальной жизни, в которой ничего из этого не случилось. все разбилось еще в детстве, когда райнер понял, что все это время мама ему врала. желая лишь счастья, вкладывая зерно упорства в его маленькое сердце, которому не хватало цели, пока оно не забилось птицей. ему хотелось быть нужным, стать тем, кто поможет все исправить, но правда оказалась намного тяжелее того, что он мог принять. и райнер, тогда или чуть позднее, уже на острове, придумал себе другую жизнь. в ней справедливости было больше, чем притворства или боли. там у него был дом и целая семья, что гордилась сыном и не просила в деталях рассказать, как он кого-то убивал. и верные товарищи — они никогда не ставили силу его доброты под сомнение. врать самому себе оказалось легче, чем остальным. за километры от всего, что напоминало ему о долге, почувствовать себя другим человеком ничего не стоило. это защищало райнера от самого себя, от того, кем он стал. и кем на самом деле никогда не был. когда от марко откусили половину у них на глазах, энни ничего перед собой от слез не видела, а райнер только и мог, что задавать себе вопросы (он был одним и тем же каждый раз всю его жизнь): почему все так получилось? почему? почему, если он не хотел ничего плохого для людей, что были ему дороги, от них не оставалось ничего, кроме памяти? у всего есть своя причина, но райнер так и не смог понять, какая причина может быть у насилия и леденящих кровь предсмертных криков, полных ужаса, что снятся ему по ночам годами. жестокость порождает жестокость, кроме этого она лепит своими руками монстров — они тоже когда-то были людьми, они порой до сих пор люди, но страшнее любого зверя — и обрекает на вечное страдание. оно никуда бесследно не пропадает, лишь передается от одного носителя к другому в наказание за силу. габи обещает разделить его боль, но райнер знает: это лишь сломает ее, все, о чем он не нашел смелости рассказать. боль — не повод для гордости, как и его трусость, но все, что он может сделать для этих детей — наврать, глядя в глаза. его всегда считали самым слабым, не годным ни на что, а он вернулся. один из всех, кого ждали намного больше. родители теряли детей и жалели только о том, что вся их сила, едва ли способная уместиться в теле ребенка, пропала зря. не ему их судить, это всего лишь жестокое время, жестокий мир. он сделал всех мертвыми еще до рождения, обрекая на земной ад. хотя бы поэтому умирать ему не страшно — хуже все равно не станет. может, там, в другом аду, в который они все неизбежно попадают, больше справедливости и смысла. райнер, вопреки всему, возвращался столько раз, столько бесполезных, никому не нужных раз, героем с изрезанным клинками сердцем — оно так и не узнало, что такое быть бронированным.