равнодушие

жан знает, что может не быть с ним таким осторожным, ведь армин способен залечить почти все, что угодно, стоит ему захотеть, но он не делает ничего, что могло бы причинить боль, ни разу. кроме того, как он любит — от этого слезы наворачиваются до сих пор. армин не думал, что его кто-то сможет полюбить вот так, принять и быть рядом, когда ближе уже нельзя, и ему больно только от этого, но во сто крат сильнее, чем от любой боевой раны. он привык быть ненужным, неуклюжим, спрятанным, превращение не изменило его, он так и остался человеком, всегда немного не вписывающимся в общую картину бравых товарищей неловкой улыбкой и напряженными плечами, поднятыми слишком сильно, словно он старается от чего-то защититься — может, эта привычка осталась в нем со времен, когда он носил тяжелые дедовы книги о мире, который они на долгие годы потеряли, или стопки бумаг в разведкорпусе. только кожа на ощупь стала чуть теплее, что приятно. раньше у него всегда замерзали конечности, а теперь он в состоянии согреть не только себя. и все случившееся немного, лишь отчасти, стоит того, каким полезным он может быть зимой, когда жан прижимается к нему вплотную и засыпает только напитавшись его теплом и положив руку на грудь, где сердце бьется быстрее, чем у нормального человека, словно спешит жить. как они все. армин каким-то образом начинает лучше понимать себя и чувствовать через жана, открывается с новой стороны, словно одежду сняли не только с его тела, но и с души тоже. беспокойной, загнанной — она не ждала, что однажды ее поймут и сделают самой важной, не ждала быть выбранной и взятой в чьи-то заботливые руки. у него не получалось относиться к себе иначе довольно долго, он хотел быть нужным из-за самого себя, а не вдруг свалившейся на голову непрошенной силы, но, в конце концов, мало кто хотел копать глубже, столкнувшись с человеком, не уверенным ни в чем, в их мире таким быть нельзя — съедят. никто не мог предсказать, что они будут вместе как-то иначе, не просто товарищами, готовыми подставить плечо, если понадобится, потому что они все так привыкли: защищать тех, с кем разделили хлеб, крышу над головой и горе. но в этом нет ничего неправильного, и в том, как армин его хочет — касаться, целовать шрамы и следы от ремней снаряжения, любить — тоже. в отличие от жана, у него на теле нет ни одной отметины, напоминающей о тяжелой доле элдийского солдата, но в единственный раз, когда жан позволяет себе оставить на нем небольшое пятнышко рядом с острым коленом, армин ничего не залечивает умышленно. эрен на него смотрит с одну долгую секунду, пока они разговаривают у берега знойным летом и зачем-то вспоминают о том, что давно ушло, неглубоко заходят в воду, закатав штанины, поднимая брызги и много шума, как в первый раз, и отворачивается, так ничего об этом и не сказав. он, к удивлению всех, действительно говорит мало и громкость голоса повышает лишь в самых крайних случаях. у него внутри тоже сидит это: осознание собственных грехов. может, оно приходит накануне смерти, когда впору раскаиваться и желать искупления, чтобы попасть на небо. но армин только начинает жить, и о своих дольше положенного думать не хочет, он еще успеет. и ад, если такой вдруг есть после смерти, ему не страшен. они все будут там вместе. безразличие эрена и радует, и пугает одновременно: за последние восемь лет из него бесследно выстирались все чувства, может, ему просто некому мстить, или так случилось оттого, что мечта их исполнилась и не висит теперь над горизонтом путеводителем, как звезда. они не знают, куда идти и что делать: мир огромен, но их не ждут, как прокаженных, нигде. это даже хуже, чем быть запертым в трех стенах и не иметь свободы. несвобода диктует свои правила, с ней проще жить, чем когда для тебя открыты все четыре стороны света. у армина была не такая уж большая мечта: море, только и всего. сейчас это кажется глупым, даже каким-то мелочным, словно он ждал целый год ради конфет от дедушки на день рождения. он постоянно узнает что-то новое, исследует и записывает наблюдения, бережно хранит, только передать это будет некому. он сам был ребенком еще только вчера, думать о своих детях не приходится, да и ни к чему. может, еще через пару лет он станет совсем сентиментальным, и это начнет ранить, но пока все нормально. пока он просто смотрит, как у людей вокруг понемногу налаживается жизнь, пока они пытаются привыкнуть к новому миру. он думает: получится ли у конни с сашей? сможет ли микаса построить семью, которой у нее самой не стало дважды, если она захочет? может, ему бы когда-нибудь довелось подержать на руках ее детей, но этого не случится. как и много чего еще в его жизни. потому что он просто не успеет. армину двадцать три, и он больше не мечтает — разучился.