равнодушие

он слышит тысячи голосов в своей голове, пока все молчат, скрученные в тугой ком волнением, неизбежно всплывающим в решающие, переломные моменты, какие случаются не так уж часто, и такой шанс, что появляется у них — чудо, за которое он должен быть благодарен, но рука жана дрожит. можно готовиться днями и ночами сколько угодно, но ничего из этого не сможет победить таящуюся на дне желудка вину. она змеей ползет оттуда прямо к горлу и толкается в небо, пока он пытается сдерживать тошноту. можно представлять себе заранее что угодно в деталях и все равно не колебаться, зная, что это нереально. а в свой переломный момент он готов сдаться и соорудить белый флаг из того, что есть — из маминого платка, который всегда лежит в одном из карманов его черной, как смоль, формы. даже если его самого пристрелят раньше, чем он успеет поднять руку. слышит армина, которого нет рядом — он там, в море, в своей мечте, холодной и беспокойной, совсем один, превращается в кого-то беспощадного, шестидесятиметрового, вызывая яркую вспышку, от нее глазам больно до сих пор и неспокойно на душе. поначалу кажется, что солнце устало смотреть на их страдания и решило взорваться, чтобы все закончить, но ничего не заканчивается. ни для них, ни вообще. только одна секунда заставляет каждого, кто в этот момент там, на одной из безликих улиц, находится, замереть. волосы липнут к вискам, но убирать их нет времени. руки потеют, едва он вспоминает голос армина: ты должен. всего два слова, но принять их жан не в силах. ни тогда, ни сейчас. его человечность (или душа, как говорил об этом сам армин) стоит на краю пропасти и уже чувствует, как упадет. сорваться вниз просто, только обратно уже не подняться, тросы, благодаря которым он научился летать и делать это лучше всех, здесь не помогут. жан говорит себе: ты должен. ради всех, кто погиб там, дома, где-то далеко за морем — отсюда не видно остров, словно и нет его нигде. когда-то они думали, что за стенами нет ни людей, ни мира, но вот этот мир, и они пришли в него убивать. эрен не колебался, он слишком долго представлял себе, как повторит судьбу, повернет ее на сто восемьдесят градусов и воспроизведет так точно, так жестоко. должно быть, у него закончилось сердце. у них всех. он почему-то думает об этом даже спустя пять лет: о том, как армин смог сорваться вниз ради него. о том, как он, должно быть, вопреки всем законам физики, проживает то же самое снова и снова, срываясь сейчас, узнавая под завалами человеческие тела с высоты, на которой его макушка, наверное, царапает небо. армин знает, что чувствовал бертольд. армин знает слишком много из того, чего бы не хотел. из светлого у него только волосы, они развеваются на ветру беспокойным подсолнуховым полем; сдаться нельзя. он тоже много чего должен. это ведь его план, армин сам придумал — жан часто заставал его по ночам с широко распахнутыми глазами. они оба видели такие много раз у людей, что пропустили момент собственной смерти. тысячи голосов беспорядочно о чем-то ему говорят; тысячи голосов людей, которых они не спасли и не смогут уже никогда. они не просят мести или крови, даже они устали от горя, пролившегося на любой земле, где ступала нога титана. жан знает: им нужен лишь покой и ничего больше. жан знает — и промахивается. жану двадцать, а он так и не научился убивать. даже в этом мире.