"Лаймовый Коблер"

      Страх осуждения со стороны окружающих — внушительный барьер, который далеко не каждый способен преодолеть. Когда не придавать значение чужой молве не удается, приходится скрываться от чужих глаз, быть собой лишь в темном тесном шкафу. Но даже там не найдется спасения в том мерзком случае, если главный твой критик — ты сам…       …Я чувствовал, что падаю все глубже в бездонный колодец, оставляя нормальность где-то там, наверху, далеко, и рядом не было никого, кто сказал бы мне, что все идет как надо. Тот первый заказ в каталоге женского белья стал дозой героина, которую я по глупости, в попытке сбежать от разрывающей сердце боли, влил в свои вены, отравил их раз и навсегда. Я не только не избавился от безответной любви к Джошу, но и повесил на свою шею новую гирю зависимости — в тот волнующий момент, когда кожи коснулся тугой халтер.       Стоя посреди маленькой спаленки, заполненной лимонным цветом, белым, бежевым и их всевозможными оттенками, я с замиранием сердца проводил руками по тонкому кружеву, прилегающему к напрягшимся мышцам, и не находил в себе сил для того, чтобы обернуться на узкое напольное зеркало. В снимаемой квартире было тепло, однако я — в бралетте и больше ни в чем — замерзал, уверял себя в этом, хотя мурашки были вызваны страхом, а холодность пальцев — обострившейся до предела тревогой. Мне казалось, что на меня смотрят… И потому я зажимался, сутулился, не подымал головы — прятался вглубь себя, старался оказаться поглощенным собственным сердцем. Наконец, когда тиканье часов в голове стало невыносимым, я нашел-таки силы взглянуть на себя в отражении — и, как ни странно, увидел в зеркале отголосок собственного прошлого. Драматично приподнятые брови нерешительно сходились к переносице, одномоментно ослабевшие руки обнимали друг друга. Исподлобья на меня глядел я-подросток, умоляющий если не принять его, то по меньшей мере не осуждать во всеуслышание… Вот только тогда моим «грехом» была гомосексуальность, а теперь что?..       Стать увереннее и оттого защищеннее в тот раз мне помогли целенаправленные усилия, так что и ныне я пошел проверенной тропой. Не без труда я выпрямил спину и расправил задеревеневшие плечи; задышал бы вдобавок полной грудью, но бралетт и так заметно жал в боках, а если б я вдохнул как следует, материал бы не выдержал и где-нибудь треснул. Уверенный двойник в зеркале выглядел глупо, что было уже на порядок лучше, чем пристыженно-жалкий вид. Это не военный мундир, чтобы носить с такой показной гордостью. Это нижнее белье, а значит, мне нужна сексуальность…       Краснея от нелепости происходящего — от стыда перед несуществующими невидимыми зрителями, я откинул голову чуть назад, обласкал прохладными пальцами длинную крепкую шею, напряженную вздымающуюся грудь. Кружево под ладонями кончилось, но руки продолжали спускаться — по прессу, к низу живота… Дыхание сбилось от завораживающего танца опаски и возбуждения; медленно я опустился перед зеркалом на колени, широко разведя бедра. Пальцы заключили член и яички в тесную чувственную клетку; кадык дернулся в тщетной попытке протолкнуть удушающий ком вниз по горлу. Это было красиво… Это было будоражаще… Сидя на коленях перед зеркалом, я дрочил, поглощенный развратностью отражения, его изящностью и красотой. Через несколько минут меня настиг ярчайший оргазм, какой только возможен без стимуляции простаты, — и это стало началом всего…       Как и в школьные годы, одежда менялась не только сама, но и неведомым образом вносила коррективы в мое поведение. По крайней мере мне упорно так казалось. Чудилось, что чайную ложку я теперь держу по-другому, слишком мягко и женственно, и если данную мелочь приметят окружающие, то обязательно поймут обо мне все и — без вариантов — осудят. Я пытался следить за походкой, осанкой, и чем больше внимания уделял положению тела, тем сильнее крепчала моя паранойя. Раз спросив Кирена, не изменилось ли во мне что-то, я пожалел, пускай и получил желаемое «Нет»: ведь я между строк приказал ему искать во мне изменения, а они, наверное, есть… и теперь он заметит — и все поймет!.. Боже… Теплеющий со временем взгляд Джоша, по чуть-чуть отходящего от пережитого предательства жены, казалось, сквозь мои глаза мог проникнуть в стыдливо содрогающийся пульс, и потому я избегал его взора, чем лишь очевиднее делал свою безответную влюбленность. С улиц исчезал снег, весь этот холод, и льды, тая, затекали мне прямо в душу, устраивали лютую вьюгу вокруг чахлого сердца. Дело было не в Джоше… Я понял это со временем. Дело было во мне… И потому под любимым желтым пальто, в котором Джош назвал меня очаровательным, под обычной стильной одежкой я прятал то, что носить мне было непозволительно…       Я знал, что Джош уже успел оперативно развестись, но не мог спрашивать о его личной жизни. Раз Люси больше нет рядом, он, высокий, красивый, умный и добропорядочный, может встречаться с кем угодно… И чем чаще я допускал, что сильные горячие руки, готовящие мне в баре по вечерам коктейли, касаются изгибов женских тел, тем чаще в дверь моей квартиры звонили курьеры из службы доставки. Постепенно мой гардероб стал выглядеть так, будто я живу с девушкой! — смешно да и только… Покупки помогали переступить через стресс, забыть хотя бы на время о том, что вскоре на горизонте может возникнуть новая «Люси», на этот раз подходящая Джошу во всем, и потому будет с ним до конца жизни… Женское белье не дарило мне иллюзию того, что я смогу оказаться в объятиях Джоша; концентрируясь на возбуждающем непотребстве, я не имел возможности думать о чем-либо другом, быть встревоженным и подавленным. Только в этом да в постоянной подмене Джоша и находил спасение день за днем…       …Я падал…

***

      Еще утром я получил от Джоша сообщение с приглашением в гости, что совершенно не было чем-то из ряда вон. Часы напролет я витал в облаках, так что расписание работы персонала ресторана, которое пришлось составлять в этот день, я перепроверял раз десять — и все равно где-то на дне бокала моей истерзанной души осталась клубиться тревога, что в каком-то столбце, в какой-то строчке я все-таки напутал… Однако график был составлен идеально — как всегда: я справлялся по привычке. В дни, когда Джош не работал, я позволял себе задерживаться допоздна, чтобы без спешки разобраться с заказом продуктов для кухни; перед встречей обязательно заезжал домой по-быстрому ополоснуться, приодеться попараднее. Никогда на работу я не надевал под низ то, что стыдливо скрывали двери гардероба… Испытывать судьбу вне дома вообще казалось рискованной идеей, тем более наедине с Джошем, но мне необходимо было не думать о жестких углах крайне квадратной реальности и рядом с этим мужчиной — особенно…       Потому обнаженный, с влажным полотенцем, перекинутым через шею, я остановился перед ящиками с нижним бельем: верхний я теперь всегда закрываю на ключ… И именно из него, предварительно пройдясь пальцами по разноцветным кружевам как по струнам арфы, я достал соломенно-желтые бразилиано и бралетт в тон с похожими цветочными узорами (иные разновидности верхней части женского белья мне, увы, не подходят). Полотенце метко пролетело до двери и повисло на ручке; перед зеркалом я одевался медленно, словно устраивал шоу для своего отражения. На душе было спокойно — и тревожно одновременно… Стараясь ровно дышать, будто перед экзаменом, я облачился в песочные брюки, белую рубашку, кою застегнул на все пуговицы, чтобы не явить жестокому миру ни сантиметра халтера; сверху накинул грушевый кардиган. Идя к Джошу в гости, я всякий раз подбираю одежду с таким усердием, как если бы отправлялся на собственную свадьбу — на невероятно памятное торжество! И все нервы и старания — ради несколько слов, что своей искренностью делают мне еще больнее…

***

      — Чудесно выглядишь сегодня, — улыбнулся он, галантно придержав дверь своей квартиры. В груди взорвались два салюта: счастье да горечь отчаяния — и еще неизвестно, какой из них поглотил искры другого…       Поджав губы, я остановился перед кофейным столиком, словно в гостях у Джоша я впервые и потому не могу чувствовать себя как дома, «наглеть» и самовольно присаживаться. Лишь после того, как он тепло махнул рукой в сторону дивана, я кивнул и уселся. В кухонном углу Джош включил недавно купленный блендер, заранее заполненный насыщенно желтым шариком мороженого и светлым алкоголем, так что какое-то время мы просидели в неловком для меня одного молчании, за стеной громкого шума.       — Еще одну минутку, — подмигнул Джош. Я готов подождать хоть целую вечность!.. Но вслух, разумеется, такую приторную глупость я не сказал. — Ты уже ужинал?       — Конечно! — солгал я: перед работой позавтракал, но днем выпил стаканчик сладкого кофе — и на этом все. Не хочу, чтобы Джош занимался готовкой или заказывал доставку еды за свой счет…       — Это хорошо! Значит, быстро не захмелеешь.       Содержимое блендера — плотную пену темновато-желтого цвета — Джош плеснул в треугольный коктейльный бокал, ловко снял кожицу с небольшого кусочка манго и насадил сочный фрукт на стекло. Аромат добрался до моего носа в ту же секунду, и желудок голодно заурчал в складки одежды да в руки, тесно обхватывающие живот.       — Подожди, пока не пей, — обмолвился Джош, поставив напиток на кофейный столик. Быстро он вернулся на кухню и принес оттуда две стопки, изрядно испугавшие меня содержимым, но гримаса легкого отвращения только развеселила бармена-экспериментатора.       На дне в кровавой жидкости покачивались бежевые вихри, подозрительно сильно похожие на клочья мозговой ткани; над «плотью» жидкость обесцвечивалась полностью. Назвать это напитком у меня язык не поворачивался, так что я сформулировал вопрос несколько иначе:       — Ты ведь просто решил показать эти образцы для медицинских анализов?.. Не пить?.. — Я взглянул на Джоша умоляюще — и надежды мои разбились вдребезги!       — Все не так страшно, как выглядит. Это называется «Опухоль мозга»…       — Все еще страшнее, выходит!       — Не я его придумал, так что ты точно останешься в живых.       — Обнадеживает… — проскрежетал я сквозь зубы. — Может, ты справишься один, а я выпью вон ту вкусняшку с манго?..       — «Манговый Сгроппино» подождет, сперва «Опухоль».       С выражением лица человека, которому предстояло проглотить труп лягушки, я взял предложенную стопку. Нет, я догадывался, что этот мужчина меня в итоге и приведет к гибели, но не думал, что все произойдет настолько скоро… Лишь бы потянуть время, мне хотелось спросить про список ингредиентов этой медицинской ошибки, однако я вовремя себя остановил: так смелости во мне точно не останется…       — Ну, давай на «три»? — Глаза Джоша пылали жаждой приключений, но я-то здесь при чем?!.. — «Раз»… — Он поднес стопку к губам; я сидел окаменевший. — «Два»… — Свободной рукой Джош подтолкнул стекло к моему рту, и я внемую хныкнул, точь-в-точь нежелающий есть кашу ребенок. — «Три»!       Он опрокинул стопку первым, я опоздал на секунду — и нестерпимая жгучая боль захватила рот и горло! Чудо — что я вообще смог это проглотить! Я словно окунул язык в жидкое стекло, ледяное и по-прежнему острое!       — Го-о-осподи, что это было?.. — пробасил я, согнувшись в три погибели. Джош (морщась — всего-то!) протянул мне скорее коктейльный бокал, и мягкая сладость манго залечила горящий язык.       — Белый вермут, ликер «Baileys», гранатовый сироп — и водка! — просмаковал он, будто молитву. — С последним я, судя по твоей реакции, переборщил…       — Ты так по-русски это сказал, — рассмеялся я, отняв наполовину опустевший бокал от влажных губ.       — «Хо-ро-ша водка, то-ва-ри-щ!» — прохохотал Джош. От звучания его глубокого смеха я млел и, улыбаясь кофейному столику, уминал ужин — кусочек скользкого манго. — А это — итальянский «Сгроппино»: обычно для него используют белое игристое вино, «Просекко», и лимонный сорбет, но я заменил на манговый, чтобы тебе было слаще. «Что-нибудь вкусненькое», — повторил он мою уже чуть ли не коронную фразу и расслабленно откинулся на спинку дивана.       — Так ты позвал меня к себе, чтобы напоить?       — И да, и нет, — ответил Джош, погрустнев. — Во-первых, я хотел провести с тобой время — мы ведь друзья, — ненароком всадил он пулю мне в сердце, и я наградил его ломаной улыбкой. — Во-вторых, представился повод протестировать «Опухоль мозга» на любителе нежных коктейлей: это пригодится в работе. Ну а в-третьих…       — В-третьих?.. — запнулось слабое сердце.       — Подумал, что хоть так ты мне что-то расскажешь… На тебе лица нет уже долгое-долгое время. Ты думаешь, мы с Киреном не замечаем, но это не так, и мы очень сильно волнуемся за тебя.       — Так что ж ты и Кирена тоже не позвал?.. — печально вымолвил я. Смотреть Джошу в глаза было страшно: слишком явной стала боль, очерчивающая узор моих радужек.       — Да, я… понимаю, что это несправедливо по отношению к Кирену — проводить больше времени с тобой, чем с ним, тем более что я тебя знаю гораздо меньше… И у него, похоже, своих проблем навалом — после расставания с тем изменщиком дела идут так себе… Я должен пытаться помочь и ему тоже! — и все-таки волнуюсь за тебя…       Я сидел как громом пораженный. Внимал, не двигаясь. Не дыша. Ощущал сочувственный взгляд Джоша виском, направленный прямиком в мою голову, неторопливо заполняющуюся водочно-манговым туманом…       — Меня вырубит после мгновенного прыжка с «Опухоли мозга» на игристое вино?..       — Думаю, да, — как ни в чем не бывало кивнул сомелье. — Надеюсь, мы сумеем до этого момента поговорить.       Если б из спальни Джоша сию секунду вырвался бешеный гризли, я испугался бы меньше, чем этого рокового слова — «поговорим». Что я могу рассказать ему, если явно несовместимые коктейли, выпитые практически залпом с минимальной разницей во времени, ударят по мозгам? Все…       Я вскочил с дивана — расшиб колени о столик! Бокал и стопки, звякнув, подпрыгнули.       — Мне надо идти! Я вспомнил — дела! Мне очень жаль!..       — Линн, подожди!..       Джош попытался схватить меня за запястье, но рука увернулась — одежда проделать тот же трюк, к несчастью, не могла. Кончиками пальцев Джош уцепился-таки за ремень моих брюк, оттянул их сзади — только их! — не плотно прилегающее к коже кружево!.. И замер, в точности как я…       …Это было страшнее всего… Так я искренне думал, согнувшись над помешавшим побегу кофейным столиком — блядским столом, все испортившим!..       — Линн… — прогремел недоуменный голос. — По…почему на тебе… такое белье?..