"Лаймовый Коблер"

      Тишина потуже затянула петлю вокруг моего горла. Запоздало я отпрыгнул от Джоша, легким шлепком сбив его пальцы с ремня моих брюк, и остановился за столиком — как за преградой, словно Джош намеревался броситься на меня и за нарушение гендерных правил сожрать. Я не находил нужных слов, зато у него возникло предположение:       — Линн, ты… хочешь быть женщиной?..       — Нет! — возмутился я так экспрессивно, будто не был пойман в женском белье. — Я не транссексуал!       …но — трансвестит, так, выходит?.. Отчаяние разлилось по лицу поверх горячего стыда, и для наблюдательного, тонко чувствующего Джоша это тоже не осталось тайной. Медленно подняв раскрытые ладони к плечам, как если бы я наставил на него пистолет, бармен взглядом указал на свободную половину дивана, еще хранящую тепло моей задницы.       — Сядь. Давай поговорим.       — А давай не будем и я просто отправлюсь домой!..       — После водки и шампанского?! Да ты с ума сошел! Я не отпущу тебя в таком состоянии, ты в любом случае ночуешь здесь. Присядь.       Я не был готов к разговорам. Как не ожидал и мягкой, затягивающей тактичности с его стороны (хотя это ведь Джош, чего удивляться). Все сильнее пьянеющий мозг подсказал «единственный» «разумный» выход: «Лучшая защита — это нападение». Перемахивая через учинивший все это стол, я сбил на ковер пустые стопки, кои тотчас притаились там, словно стеклянные грибы в траве. Удивление вместе с моим телом вдавило Джоша спиной в диванные подушки, а затылком — в мягкий подлокотник. Бесспорно, сошедший с ума, я выдернул края своей рубашки из-под брюк и задрал ее до ключиц, обнажив для изумленного взора Джоша узорчатый бралетт. Пальцы свободной руки обрисовали по груди и прессу тонкий путь вниз, к пока еще застегнутым ремню и ширинке, точь-в-точь в начале сомнительного стрип-шоу.       — Линн… — в недоумении обронил Джош, так и не шелохнувшись.       — Трахни меня… — чуть ли не взмолился я, и Джош окончательно потерял дар речи. — Ты так долго воздерживаешься: разве не плевать уже, кому засадить?..       — Линн! — сурово сдвинул он брови.       — …Я буду девушкой для тебя; хоть в платье Люси меня наряди — мне плевать! Засади — и тебе станет легче…       — Ты сам не понимаешь, что несешь… — взволнованно, но уже не гневно сказал Джош, сглотнул громко, тяжело, будто приглашая пьяного меня вылизать его кадык. Не владеющий ни ситуацией, ни собственным телом, я подался вперед, к шее Джоша, однако успел коснуться ее лишь дыханием, никак не губами. Но и этого, похоже, было достаточно: Джош остановил меня, стиснув плечи, — вспыхнувший румянцем на лице жар сделал его сопротивление неправдоподобным. — Линн, я… Тебе явно крышу снесло от алкоголя, а я… я думаю, по-прежнему люблю ее…       В его бездонных темных глазах — в мрачном отражении тускло освещенной комнаты — шумела бурными волнами жалость ко мне. Мы оба знали, о чем сейчас Джош предпочел умолчать, какую очевиднейшую истину, будучи вежливым и тактичным человеком, не озвучил: прожевал слова о моих чувствах к нему и о боли, множащейся с каждой секундой. Между нашими лицами оставалось незначительное расстояние — минимум, позволяющий еще смотреть друг другу в глаза и видеть их четко. Обеими руками я ласково дотронулся до щек Джоша, ощутил едва пробивающуюся после бритья щетину, грубую, но еще не колкую.       — Я знаю… — сердечно выдохнул я в его губы, манящие, готов поспорить — горячие, нежные и сухие. — Но какая разница, если это позволит тебе почувствовать себя лучше? Можешь даже подушкой накрыть мою голову: спрятать лицо, приглушить не-женские крики…       — Хватит! Это абсурд! Ты не похож на женщину! Для меня ты всегда — Линн! Но что важнее: как вообще ты можешь подобное мне предлагать?! Использовать тебя — да твое сердце не выдержит; зачем даже гипотетически себя пытать?!       Он был зол на меня за готовность причинить вред его лучшему другу, но в сознание прокралось отчаянное непонимание, смешанное в стальных барменских стаканах с изощренной благодарностью за само желание страдать ради другого. Ради него…       — Потому что у меня человека роднее, чем ты, нет в этом мире…       Джош смотрел в мои глаза, перемалывая одну и ту же упрямую, отказывающуюся погибать мысль! — и все же озвучил ее, героически выстаившую в окруженном шестеренками сердце:       — У меня… кажется, тоже…       В столь желанных тесных объятиях я прижался к его губам — именно таким, какими я снова и снова рисовал их в воображении во время бесед с Джошем и в особенности каждую ночь перед сном. Всякий раз, как его губы смыкались — всего на секунду — и язык переставал ласкать мой, я в ужасе сжимал чужую одежду, в мыслях умоляя, чтобы этот поцелуй не закончился, продолжился еще хоть чуть-чуть!.. И к моему счастью, ему не было конца, как и разливающемуся под сердцем спокойствию. По-прежнему прижимая к себе, сильно, но ласково, Джош повернулся на бок и придавил меня к диванным подушкам. Я отпустил его только для того, чтобы стянуть с плеч кардиган и зашвырнуть подальше, а следом утонуть в тонком аромате одеколона Джоша и более выраженном — его собственном, самом чарующем запахе тела из всех, что мне доводилось вдыхать. Никогда прежде от него и прикосновений я не испытывал такую небывалую легкость! Умиротворение… Отсутствие волнений и давления внутренних противоречий… И чем ощутимее Джош массировал мою грудь через кружево бралетта, тем стремительнее разросталась иллюзия всецелого принятия, о, сладостный мираж! Не может же действительно он спокойно отнестись к моей тайной тяге?.. Не может ведь любить меня — пусть и обнимает именно так… Я был уверен: в его объятиях Люси. Невозможно полностью вышвырнуть человека из сердца даже после жесточайшего предательства. Внутри, как осколки битого стекла, навечно засядут обрывки приятных совместных моментов — фрагменты более прекрасного витража, чем есть на самом деле; образ человека когда-то любящего, когда-то верного, когда-то честного… И мне было достаточно дать Джошу шанс погрузиться в его личную сказку, раз тем более у меня появился золотой билет в собственную…       Я прятал лицо у его раскаленного плеча, объясняя в мыслях это стремлением не разрушать иллюзию Джоша своими мужскими чертами, но дело было в другом: я отчаянно нуждался в контакте с его кожей, раз уж оказаться под ней, в крови, доплыть по венам до сердца, у меня не выйдет никогда; потому я осыпал поцелуями его плечи и шею, получая хотя бы телесную взаимность в ответ. Такой нежности я и представить не мог! — такой нежности я не заслуживал… Наша одежда смешивалась на полу и краю столика, по отношению к которому за такой короткий промежуток времени я успел испытать и жгучую от ужаса ненависть, и всепоглощающую благодарность! Джош попытался раздеть меня полностью, но я вцепился в бралетт как в спасательный круг посреди голодного бездонного океана: без него притворство не выстоит против разочаровывающей реальности, а если Джош остановится, оставит меня одного на диване и просто уйдет!.. я ж захлебнусь болью… Страх выпил краску с моих щек, и приметивший и это Джош согрел их широкими ладонями. Он заглянул мне в глаза, определенно желая о чем-то поведать, поделиться мыслями, что обрели ясность именно сейчас, на этом диване, но я прятал взор снова и снова, а без этого как будто невозможно было выйти на прямой разговор. В итоге без слов мы сошлись на том, что бралетт должен остаться, пусть и задранный, передавливающий напряженную грудь до отчетливой красной полосы на коже.       Из-под резинки бразилиано выглядывала набухшая головка, прижатая к низу живота и соединенная с ним нитями смазки. Сердце на мгновение обратилось в камень, когда губами Джош обжег мой живот — в считанных дюймах от дрогнувшего члена… От волнения и нереалистичной надежды перехватило дыхание: пожалуйста… хоть бы он смог, хоть бы хватило смелости — или алкоголя!.. И вот горячий влажный язык всей поверхностью прошелся по уздечке и неторопливо обрисовал пламенный круг по венчику. Ледяной воздух над сгорающими нами вмиг остудил мой судорожный выдох, как и все последовавшие за ним — ведь Джош не остановился… Приспустив бразилиано к основанию узкого члена, он обхаживал головку языком с нарастающим нажимом и скоростью, порой погружал ее в рот, скользил губами до венечной борозды, затягивал в сладостный вакуум и с тихим влажным клокотанием отпускал, чтобы повторить эту желанную пытку вновь. Всего одна мысль портила мне наслаждение: в его действиях было слишком много того, что подошло бы больше куннилингусу, чем минету… Но все так, как и должно быть, верно?.. — раз я — Люси…       Впервые за многие годы — с тех пор, как расцвела моя сексуальная жизнь, — я не делал ничего. Я искренне боялся… Никогда не спавший с женщинами, я руководствовался потускневшим киноклише: наивно полагал, что пассивность и робкое принятие ласк сблизит меня с образом девушки. Я не был уверен даже в таком слабом ходе — и потому сердце сжалось, будто зверь от удара током, когда Джош внезапно отстранился с закрытыми глазами (словно искал нечто важное в себе) и произнес, нахмуренный:       — Презервативы… У меня их нет…       Я хотел ответить словами, но спохватился, едва открыл рот, и, подавив мужской голос, лишь указал на пол, где в кармане моих брюк, в кошельке, лежало необходимое. Не шибко изящно я свесился с дивана, что передавил мне живот ребром жесткой подушки, дотянулся до штанов, спящих змеей у ножки стола, зашуршал тканью. На секунду в комнате вновь воцарилась пульсирующая у барабанных перепонок тишина — в миг, когда пальцы Джоша мягко сжали мои бедра. Я достал кошелек, запрещая себе, сходящему с ума от возбуждения, тереться членом о диван; руки Джоша плавно двинулись вверх по мягким ягодицам, лишь наполовину скрытым приспущенным бельем. Пульс стучал ритмичными волнами крови в опущенную к полу голову, каждое прикосновение расцветало яркостью, чувства обострились до предела, и когда бразилиано медленно спустились до колен, я приглушенно застонал в тыльную сторону запястья. Кошелек упал на ковер, лишившийся одного презерватива и пакетика смазки. Между ударами взбудораженного сердца я затаил дыхание. Пожалуйста… что бы ни задумал… сделай это, молю… Ладони раздвинули ягодицы, прохлада прошлась от промежности к анусу, а затем — жар дыхания и (О Боже, да-а…) языка. Тело окатило легкой дрожью нетерпения; неосознанно я приподнял бедра, насколько позволяла поза, — беззвучно задыхаясь от удовольствия. Точно бы играя с моей выдержкой, испытывая силу воли на прочность, Джош стимулировал сфинктер языком то отрывисто и невесомо, то напористо и жадно, вторгаясь внутрь в самый непредсказуемый момент, тем самым отвоевывая у меня стон за стоном. Он не спешил, желая подготовить меня и расслабить, — я даже не уверен, что именно это было у него на уме в момент, когда залитый за воротник коктейль добрался-таки куда нужно. В его нежности я не видел корысти, ни капли заботы о своем предстоящем удовлетворении, и потому, совершенно не привыкший к подобной теплоте, терялся, превращался в неопытного мальчишку, каким когда-то был. Прошлое, сердитое, покрытое шипами, протягивало хищные лозы ко мне, и я, отбившись от него ненадолго, вскарабкался обратно на диван, скинул бразилиано на пол и протянул Джошу презерватив да лубрикант.       Тень любимого мужчины, будто долгожданная грозовая туча в нестерпимый зной, накрыла меня. Сведенные вместе ноги я закинул на спинку дивана — так, чтобы за плотно прижатыми друг к другу бедрами от взгляда Джоша спрятались яйца и член. Я знал, Джош уже не остановится, но проблема в том и заключалась, что даже если на него нахлынет омерзение ко мне, из жалости он, идеальный во всем, не подаст виду. А это хуже жестокой честности в лицо. Но пока в его помутневших глазах я лицезрел яростную вовлеченность, омывающую берега медовой бережности: собравшие из пакетика весь лубрикант, его пальцы без спешки смазывали и растягивали мою задницу, вскользь массировали простату, покидали ректум и вновь заполняли его — изощренно терзали меня, давно жаждущего члена… Голод и алкоголь сплелись в бешеном танце! Из памяти начала вытекать реальность, как вино из треснутого бокала — по чуть-чуть, но вкупе — все больше и больше. Я потерялся в водочной мути, когда Джош надевал презерватив; собрал мысли воедино, уже вовсю насаживаемый на его член, стонущий в плечо Джоша, срывающий голос, оставляющий на коже засос за засосом от тупого бессилия. Ноги были скрещены за его поясницей, подушечки пальцев скользили по рельефной каменной спине, словно солнцем прогретой! — как и учащенное дыхание Джоша, волнующее мою шевелюру…       …Близость с ним была похожа на удивительный сон, граница между которым и пробуждением настолько размылась, что потом, сидя в одиночестве на диване с кухонным полотенцем в руке, испачканным моей спермой, я никак не мог вспомнить, как произошел переход от чистой сказки к довольно печальному быту. Полностью обнаженный, как и я, Джош отошел от мусорного ведра и замер, прислонившись крепкими ягодицами к кухонной тумбе. Его лицо было обращено ко мне, но глаза шарили по полу среди разбросанной одежды. Губы чуть заметно шевелились, как если бы Джош был человекоподобным компьютером и таким образом обозначал подгрузку новых данных.       — Я… — начал он. Я обернулся к нему всем телом. Взором случайно прогулялся по крупному, поблескивающему от влаги члену, по концу темно-розовой головки, выглядывающей из-под складок крайней плоти. Благо Джош не заметил, насколько долгий путь проделал мой взгляд. Хотя после того, что случилось, подобное — важно?.. — Тебе нужно в душ, — разочарованно вымолвил он…       Но посмотрел, наконец, на меня совершенно иначе. Его лицо смягчала лучистость — улыбка внутренняя, отнюдь не на губах. Неужто из нас двоих разочаровал Джоша именно он?..       — Я слышал, что… — заговорил я, и Джош вопросительно поднял брови. — …если пиво сварено правильно, то можно положить на пену монетку и та не будет тонуть минуту, а то и больше… Это правда? — спросил я, чувствуя себя абсолютным дураком.       По губам Джоша пробежала улыбка.       — Хочешь проверить? Я знаю отличное место…

***

      Я был счастлив недолго, но пока защищенное ребрами солнце сияло, грело и не давало крови обратиться в чернила, мы балансировали в этом бессловесном маскараде: вечерами, как и прежде, являлись близкими друзьями, общались втроем — вместе с Киреном — через барную стойку в окружении отдыхающих посетителей бара, однако как только закатное небо погружалось в мрачные морские глубины, а дверь квартиры Джоша тихо захлопывалась, без каких-либо обсуждений я стягивал с себя одежду — и все повторялось вновь. Игра в молчанку, исключениями в коей были стоны и хрипловатые выдохи… Джош все чаще держал язык за зубами после секса, но не отдалялся, замкнувшись в себе, а пропадал в мыслях, оставляя тело рядом на диване — как бы доверяя его сохранность сонному, разморенному мне.       Я был доволен таким раскладом, на большее и не надеялся. Но и худшего не предполагал, а именно оно и случилось…       Коридор, двери соседних квартир, улица за окном — все трещало, как лопающийся под ногами лед, потому что из открытого дверного проема на меня холодно, с неприкрытой антипатией глядела та, чье место я надеялся занять хотя бы в постели Джоша… Скрестив мраморные руки, Люси приподняла ими грудь, расширила получившееся декольте плохо запахнутого короткого шелкового халата. Задравшая острый подбородок, она стояла с той стороны порога, с какой я желал оказаться; в полной мере наслаждалась моим отчаянием, подобно яду захватывающим орган за органом и заставляющим их сбоить: сердце спотыкалось через удар, кишки ныли, словно меня с пустой головой втолкнули в аудиторию, где проводится экзамен, способный определить всю мою жизнь — и пустить ее по пизде…       — А… — обронил я ненароком, и пришлось заговорить, раз уж издал это звук. — А Джош… дома?..       — Да, — довольно осклабилась Люси и прижалась оголенным бедром к косяку. — Он сейчас спит. Его обычно не добудишься, особенно когда он отдыхает, — совсем уж отвратно сказала она. Ее губы сомкнулись, и за ними кончик языка принялся обводить острые кошачьи клыки.       — Эм… О-отдыхает… значит… — тупо пробормотал я, попятившись от двери, как нечисть от церковных врат.       — Передать ему что-нибудь? — насмешливо выкрикнула Люси вдогон, но я не ответил, не обернулся — вылетел на лестницу пулей! — и чуть не упал, не видя ничего по вине залившей глаза соли.       Непослушные руки намертво вцепились в перила, я деревянно осел на ступени и рвано всхлипнул в рукав. Все так, как и должно быть… Я ведь сам виноват! Это Карма!.. Раз сделал вид, что соблазнил Джоша в первую очередь для его блага, получай заслуженную расплату!.. А Джош заслужил счастье — с той, кого любит…