Бунтарка и Революционер

      Стоило бы привыкнуть, что мольбы и уговоры в этой семье имели тот же вес, что и пылинка против турбины самолёта. И всё же Мишель надеялась, что отец позволит ей закончить школу на домашнем обучении. Она знала, тринадцатилетки — что в обычных школах, что в элитных — ублюдки. Гиены с бурлящими гормонами. Жадные до слухов и поводов для травли. Жестокие. Она изначально знала, что бионический протез не останется без внимания, и, надо же! — угадала. Гиены были изобретательны на гадкие прозвища. Мишель старалась их не замечать и держать голову высоко поднятой. Но с каждым словом её подбородок опускался всё ниже, взгляд крепче привязывался к полу, а очередной рукав очередной кофты растягивался под постоянным натяжением. Она пыталась спрятать своё уродство, но шепотки преследовали её, как назойливые мухи.       Джуд же верил, что дочери необходима социализация. Он уже и не помнил себя в этом возрасте (да и положение его отца не позволяло другим открывать рот в его сторону), а потому верил — друзья помогут Мишель принять себя. Ничего, всем поначалу сложно! Они не слышали друг друга. Он думал, она боится. Она была уверена — он издевается. Потому что как родитель не может понять твоего ужаса? Почему не хочет принять твою сторону? Каждодневные ссоры заканчивались усталыми вздохами.       Лишь Амелия сохраняла непоколебимое спокойствие. Спорящие изредка поглядывали на женщину в надежде заметить перемены в её лице, свидетельствующие о принятии той или иной стороны. Но дуги бровей остались в природном положении, как и непроницаемые глаза под ними. Женщина молчала, когда семья ругалась до вздувшихся вен и истерических слёз; когда дочь проклинала отца, садясь в машину с новым водителем; когда муж закрывался в кабинете с очередной бутылкой спиртного. Молчаливо встречала истерики Мишель как на первой, так и на последней неделе учёбы в седьмом классе.       Все были слишком заняты своими проблемами, чтобы задуматься над причиной её молчания. Даже Амелия не смогла бы дать чёткий ответ. Возможно, всё из-за того рокового месяца, за который она потратила все природные запасы своего страха и ужаса. А может, она просто чертовски устала от криков, которые ни к чему не приводили. Теперь, вне зависимости от обстоятельств, она оставалась спокойна. Потому что ничего страшнее, казалось, уже не произойдёт.       Мир — куда более жесток, чем ей думалось. За закрытые двери особняка не проникало запахов голода, острого желания выжить, уверенности, что боль и время идут рука об руку. Она не задумывалась об этом, даже когда Стинг Эвклиф ковылял за расчётом. Амелия отворачивалась, чтобы не видеть шрамов и проплешин на его голове, игнорировала стук палки, без которой теперь мужчина не мог ходить. Проникнись она к нему хоть крупицей сочувствия, начала бы задумываться о том, что её боль — не уникальная и не всеоправдывающая. Пришлось бы погрузиться в домашние хлопоты, споры, ссоры и переживания. Пребывание в душевном параличе устраивало её куда больше. — Этим должна заниматься Вайолет, — со сдержанной неприязнью выдавил Джуд, когда мужчина сел напротив него. — Но сам понимаешь.       Стинг кивнул. Старшая дочь Амелии не выходила из дома последние полгода. Ни психологи, ни дорогущие клиники с таблетками не смогли избавить девушку от паники при виде машин и тёмных комнат. На том и кончилась её игра в начальника.       Джуд смерил нежеланного гостя надменным взглядом. Мужчине явно не нравилось, что в его кресле из баснословно дорогой кожи сидит кто-то, не являющийся партнёром по бизнесу. И всё же у Сердоболия была совесть. Подворачивающаяся нога, наполовину ослепший левый глаз — доказательства, что он, Стинг, был готов умереть ради его дочерей. Не в каждом есть такая сила духа. — Ежемесячно я буду переводить тебе… — Спасибо. Мне чужого не надо, — учтиво перебил Эвклиф. Джуд усмехнулся. — Гордостью сыт не будешь. — Вы правы. Но награду за работу, которую провалил, я не возьму. — Справедливо.       Он встал, сделал несколько шагов из стороны в сторону, словно ему нужно было что-то обдумать. Стинг молчал. Хотелось скорее уйти, но обижать влиятельного человека своим неуважением было рискованно. — Тогда, — голос Джуда прозвучал гораздо мягче, — позволь выразить свою благодарность как отца. Ты мог сбежать, но остался и чуть не погиб. Я не могу такое проигнорировать. — Тогда… Я приму вашу благодарность. Спасибо. — Где ты собираешься жить? — Вернусь в Японию. Здесь слишком холодно. — Я могу обеспечить тебе работу или же выплатить любую сумму. — Не думаю, что хоть где-то мне будут рады, — он с грустной усмешкой постучал палкой по искривлённой ноге. Джуд воспринял это как вызов и ответил в соответствующей манере: — Если захочешь, достану должность в правительстве. — Даже не знаю, хорошо это или плохо. — Несмотря на то, что слова не произвели на слушателя должного эффекта, Сердоболий лишь молчаливо кивнул.       Вопрос был решён, и уже через двадцать минут Стинг ехал в направлении аэропорта, надеясь оставить особняк далеко позади. И речь не про территорию.       На душе было неспокойно, и причиной тому было не упущение отличной зарплаты, вкусной еды, которая вполне подошла бы на стол хозяевам дома, не будь они столь зажравшимися. Единственный человек, ради которого он был бы готов бороться со своими кошмарами в этих удушающих стенах, не хотел его видеть. От одного взгляда на него у Мишель начиналась паническая атака. Стинг пытался не принимать это на свой счёт. Убеждал себя в том, что она боится прошлого, а не его. Но сердце болезненно сжималось. Совесть не позволяла спокойно жить дальше. Память вырезала на его душе образ девочки, которая хвостиком ходила за своим телохранителем. Доверяла ему свои тайны. Верила, что он спасёт. А он не спас.       Эвклиф позволил себе наблюдать за ней издалека. Тешил себя надеждой, что, если с ней что-то случится, в этот раз он точно!.. Но как можно было спасти подопечную от себя самой? Его сердце сводило от боли каждый раз, из-за того, как она вздрагивала из-за проходящих мимо незнакомцев; из-за её испуганного вида; из-за стыда, с которым она прятала протез; из-за полопавшихся от постоянных рыданий капилляров вокруг глаз… Стинг даже попытался выяснить, не травят ли девочку в школе, но надёжная охрана частной школы настойчиво и вежливо объяснила: ещё раз сунешься — будешь хромать и на вторую ногу. Мужчина ужасно хотел найти обидчика девочки, чтобы заглушить голос бескомпромиссного внутренний судьи, что ежеминутно чеканил: «Виновен». Совесть разъедала душу Эвклифа изнутри. И он был готов на любое безумие, лишь бы заглушить этот чёртов голос.       «Что дальше?». Хороший вопрос. Почти риторический. Люси поначалу от него отмахивалась, как уставший родитель от очередного детского «почему». Но чем чаще звучали эти слова, тем сильнее раздражали. Цель «истребить Скарлетт» казалась ей достаточно весомой, чтобы не задумываться о будущем, которое должно было наступить после. Да и будет ли это «после»? Чего ещё можно желать? В книжках и фильмах после «и жили они долго и счастливо» следовали титры. А в жизни? Она не знала. И не хотела, если честно. Делать всё для уничтожения врага куда проще, если не задумываешься о настолько далёких перспективах. Да и Люси привыкла, что всё, к чему прикипаешь сердцем, уничтожается после победы. Не важно, как и через сколько. Такова цена лавровых венков. Или бездействия.       «А что дальше?». Люди задавали этот вопрос так часто, что ей пришлось придумывать отговорки. Неубедительные, инфантильные, слишком жестокие. «того оказалось мало. Тогда Хартфилии пришлось придумать план, который бы устроил всех. Чтобы вместо «что дальше» прозвучало «чёрт, гениально!». Она не собиралась его воплощать. Но чем больше думала, тем интереснее становилось. Постепенно из человека, который был готов умереть в финальной битве, Люси стала одной из тех, кто спрашивает. А что… дальше?       Для того чтобы умереть, много ума не надо. Чуть-чуть решимости и отсутствие лишних глаз. Это просто, потому и неинтересно. Люси часто думала о своём уходе. Но теперь, когда она нашла цель, все трудности наполнились смыслом. Захотелось прожить ещё денёк. — Ты совсем ебанулась! — железная выдержка Лексуса рассыпалась в крошки, когда он услышал план подруги. — Помогать людям — дело благое, но ты замахнулась на невозможное! — Полёт в космос тоже казался невозможным.       Дреяр ходил из стороны в сторону, дышал с частотой загнанного быка и искренне не мог понять, под какой наркотой можно было придумать такой бред! Он встал напротив Люси и настойчиво посмотрел в глаза: — Всех не спасти. — Да. Только тех, кто сам этого хочет. — Пока ты будешь вытаскивать десяток малявок, банда завербует сотню. Если не наша, так Драгнила или Скарлетт. — Можно же попробовать. — Лишние траты. — Чем ты меня слушал? — взорвалась Люси. — Джер, я непонятно объясняю?!       Притихший Фернандес покачал головой. Испытывающие взгляды друзей давили, но он не первый день работал на Хвост, чтобы растеряться под таким натиском. Мужчина начал ходить из стороны в сторону. — Идея неплоха, но чтобы её реализовать, понадобиться слишком много сил и времени. Лексус прав — вытаскивать детей из криминала невыгодно. Но мне нравится мысль с услугами. Если они состоятся в жизни, может будут полезны. — А кто, по-твоему, будет заниматься их интеграцией в общество? — Лексус оскалился. Нервно сжатые кулаки и холодный взгляд. Прямо как в юности, когда он готовился броситься с в драку. — Малявки, познавшие вкус лёгких денег, не будут работать в магазинах или мастерских. Нахера им тратить время на образование, если можно пришить кого-нибудь или доставить наркоту и срубить за день бабла больше, чем за год работы? — А есть такие, как наш Грей. — Его имя — ядерная бомба. Сбросить её на друзей было низко со стороны Люси, но тема спора была слишком серьёзна. Да и не было в её словах лжи. Лишь неумолимая, жестокая правда. — Он пытался выбраться из этого говна, но организациям было выгодно оставлять его поодаль. Думаете, он баловался наркотой из-за её доступности? — В том числе, — буркнул Лексус. — Факт. Но не будь её, был бы алкоголь. Или ещё что. Нам выгоднее оставлять в Хвосте только заинтересованных. — Уходящие могут что-то знать. — Пока они будут молчать, Хвост не станет к ним лезть и гарантирует защиту от оппонентов. — Обещания ничего не стоят! — До тех пор, пока они не задокументированы, — задумчиво сказал Джерар. Во взгляде Люси он увидел удовлетворённость учёного, доказавшего своё открытие. — Правильно составленный договор не привлечёт лишнего внимания и уверит людей в их безопасности. — И только подумай, — с уверенным спокойствием сказала Люси, как только ей удалось поймать взгляд Лексуса. — Одна услуга от них взамен на спокойную жизнь и защиту от нас? Мы можем попросить у ушедших что и когда угодно. Деньги, информацию, побыть курьером, — настаивала она. Её уверенность раздирала самооборону Дреяра на куски. — А можем не просить ничего. Люди будут это видеть и жить надеждой, что они не пригодятся. — А нулевым пациентом плана станет Соловьёва?       Люси улыбнулась, несмотря на больно стиснутые зубы. Она не ожидала, что Лексус встретит идею по спасению детей из мафии с таким же негативом, как и план по замене Скарлетт на Лизу. Или именно он положил начало их разногласиям? Мадам безуспешно пыталась понять, почему именно Лексус, ближайший единомышленник, встал против неё. Люси не верила в аргументы о гуманности. Дреяр никогда не жалел врагов, и сейчас не лучшее время, чтобы начинать. Паранойя шептала, что он спелся с Эрзой. Но это предположение Люси задушила на корню. Кто угодно, но не он. — Лиза — другое дело. — Да ну? — с колкой ехидностью бросил Дреяр. — Тогда на кой тащишь соплячку в это всё?       Люси чуть не взревела от негодования. Ну сколько можно объяснять? — Только не снова, — взмолился Джерар. Слушать их очередной спор, который ни к чему не приведёт, не хотелось. — Нам же не обязательно начинать вытаскивать детей сейчас, да? Давайте ещё раз хорошенько обдумаем, составим план всевозможных рисков и как можно с ними бороться. — Ему было стыдно, но он всё же посмотрел другу в глаза: — Это правда не самая плохая идея. Главное правильно подойти к вопросу. — Делайте, что хотите, — бросил Лексус напоследок. Фернандес хотел пойти за ним, но Люси остановила его. — Дай ему время. И мне тоже. — Сомневаешься? — Нет. Но ты прав — нужно всё ещё раз обдумать. — Фернандес благодарно кивнул. — Чай? — Можно.       Несогласие близких сказывалось на ней тяжелее всего. Люси так и не научилась справляться с тем, что у людей может быть кардинально другое мнение. Сердце, которому не хватило года, чтобы научиться вновь что-то чувствовать, сжималось. Ни болезненно, ни от приятного томления. Она просто чувствовала, что что-то не так.       Раздался телефонный звонок. Хартфилия не сразу подняла трубку, но когда услышала в динамике голос Стинга, хмыкнула: — Не думала, что ты наберёшь. — Не думал, что поднимешь. Я хотел бы… Вернее, у меня…       Слова спотыкались об мысли. Речь напоминала пьяное мычание. Люси вздохнула и сама сказала: — Хочешь, чтобы я сделала для тебя что-то, что мне не понравится? — Её проницательность обескуражила мужчину. Она это услышала и удовлетворённо улыбнулась. — Если это не просьба переспать с тобой, тогда я во внимание.       На той стороне послышался смущённый хохот. — Нет, я не настолько бесстрашный. Понимаешь… Мишель травят в школе. Она почти не хочет выходить из дома и протез постоянно прячет. Она так плачет! — И?       Мужчина замолк так, будто по ту сторону ему ответил президент какой-нибудь страны — абсолютно не заинтересованный в судьбе своего народа. — Она не может нормально учиться и… — А от меня ты что хочешь?       Стинг растерялся. Он думал, что стоит женщине, которая однажды заставила весь мир искать её сестёр, услышать о проблемах одной из её любимиц, как она тут же примчится, придумает, сделает… Хоть что-то! Но в ответ — тон, обжигающий своим безразличием. Он не понимал такой реакции. Люси это почувствовала, а потому пояснила: — У неё есть родители. У них — деньги, связи. Захотят — помогут ей. — Но она же твоя сестра… — Сестра. Не ребёнок, — несмотря на едва ощутимые покалывания раздражения в области груди, Люси старалась донести ему простую мысль: — Ответственность за её защиту и воспитание — не моя головная боль. И играть в эту беспонтовую благотворительность больше не хочу. Доходчиво? — Я просто… Не могу понять… — Поймёшь со временем. Тебе я в любом случае благодарна и, если захочешь чего-нибудь лично для себя — звони.       Молчание на том конце затянулось. — Хочешь совет напоследок? — Давай, — тихо буркнул он. — Непрошенная помощь рикошетит в голову. Так что сначала думай о себе. — Я так не могу. — Научишься со временем. Спасибо за работу и всего хорошего.       Она не стала дожидаться ответа. Знала — переваривать разговор Стинг будет долго и болезненно. Нужно дать мыслям закрепиться в голове и, может быть, он извлечёт из ситуации пользу. Совсем уж утопический сценарий, но не невозможный.       Ей, чтобы понять и принять, что не нужно хватать горячий чайник, пришлось обжечься огромное количество раз. Теперь же Люси предпочитала ждать, когда ей принесут чай в специальной чашке.       Бывших пилотов не бывает. Даже прикованные к постели, они могут подолгу буравить небо взглядом, надеясь когда-нибудь ощутить чувство полёта. Как замирает сердце, а внутренности сводит в приятном онемении. Надеются, даже если знают, что им не суждено оторваться от земли.       Рейзер, в силу природного упрямства, презирал пилотов. Он не хотел жить надеждами. Мужчина неустанно искал способ заставить свои бесполезные ноги ходить. Новые методики лечения, бесчисленные врачи в бесчисленных странах. Способа не было, но он продолжал искать: инвестировал в исследования его травмы, соглашался тестировать на себе новые лекарства. Он даже хотел позволить провести на себе инновационную операцию, но здесь вмешалась Хартфилия со своим непреклонным отказом. — Я не хочу тебя потерять, — повторяла она, больно ударяя по его гордости.       Знать, что тебя любит такая женщина, — благословение. Ощущать себя обузой рядом с ней — проклятие. Люси могла всё сама: перетаскать продукты из машины, приготовить ужин, везти его по дорожкам парка, доставить на машине или нанять водителя. Она могла всё и ничего не требовала взамен. Он хотел отплатить ей тем же. Хотел быть опорой и отказывался верить, что уже является таковой. Что это за опора, которая не может дойти до двери? — Ты слишком много думаешь, — повторила Люси как-то утром.       На плите шкворчал завтрак, чайник возмущённо булькал в углу просторной кухни. Их квартира постепенно наполнялась аппетитным запахом и первым весенним теплом. Рейзер удивился, но спрашивать, как она поняла ход его мыслей, не стал. Он уже год как смирился с тем, что Хартфилия научилась читать его мысли. — Заведи себе хобби, ей-богу. Или, если хочешь, я найду тебе работу в компании. Светлые умы нам всегда нужны, — она подошла, погладила его по одной щеке, чмокнула в другую. Влажные после душа волосы коснулись его ключиц. — Если постоянно себя изводить такими мыслями… — Я не извожу. — Он улыбнулся, понимая — Люси с лёгкостью распознает фальшь в весёлом тоне. — Только потом не ной, что вся жизнь прошла в сожалениях, — она вернулась к плите. — Сам же меня учил не жить прошлым. Мало что ли насущных вопросов? Например: чай, кофе? — Ты права. Когда замуж за меня пойдёшь? — Значит, кофе. — Рейзер улыбнулся. Знал, как сменить направление разговора.       Неудобная тема для него сменилась неудобной темой для неё. Почему она уже в семнадцатый (если он не сбился со счёта) отвергает предложение, Рейзер не знал. Можно было бы списать всё на его инвалидность, её загруженность или остатки инфантильности, но все причины естественным образом отпадали. — Мне с сахаром. — Послаще? — Люси загадочно улыбнулась, подошла к нему.       Он знал этот взгляд. Слишком хорошо. Многозначительный, с искрами на самом дне зрачков. Сколько раз он и сам окутывал её таким взглядом? Когда наклонялась, чтобы надеть каблуки; когда выходила в одном полотенце из душа; когда подхватывала его шутку и продолжала её, смеша Расса ещё сильнее. Её руки скользнули вверх по его бёдрам. В такие моменты Рейзер проклинал свои ноги за то, что не утратили чувствительность полностью. Сердце забилось где-то в горле. — Сегодня я дома, — тихо сказала Люси.       Они досконально знали, как смутить друг друга. А потому, когда она опустилась перед ним на корточки, Расс посмотрел в потолок. Хотел бы он поддаться? Очень. Но… Ох уж это ебучее «но».       Пальцы судорожно дёрнули рычаг на подлокотнике, кресло отшатнулось от девушки. Хартфилия сжала зубы от обиды, уязвлённо улыбнулась и поднялась. — Замуж зовёшь, но не даёшь себя трахнуть. Это как вообще? — Нет настроения. — Твои красные уши и стояк говорят об обратном, — она надменно усмехнулась. Знала, как его заводит похабная речь. Но Расс лишь усмехнулся и чуть отвёл рычаг. По полу заскрипели колёса. — Правда, родная. Не сегодня…       Не сегодня. И не две недели назад. И не месяц. Люси тяжело вздохнула, заварила кофе, несмотря на понимание, что тому суждено остынуть и быть вылитым в раковину. Они досконально знали друг друга, но почему Расс так избегает близости, объяснить не могла. Почему сейчас? После реабилитации в этом плане всё было замечательно. Сложно, иногда неловко. Бывали и откровенно смехотворные ситуации, но над ними он шутил и только отмахивался. Разговор назревал, как чёрная туча. Хартфилия же себе пообещала не начинать первой. Слишком щепетильная тема. — Я выслушаю всё, о чём ты захочешь рассказать, — сказала она ему как-то, на что Рейзер благодарно кивнул. На том и закончили.       Люси позавтракала и ушла в дальнюю из четырёх комнат. С щелчком двери в её кабинет, Расс позволил себе выдохнуть. Он уже какое-то время крутил в руках телефон. Звонить, пока Люси дома, опасно. Не хотелось провоцировать очередной конфликт. Но и оттягивать разговор было трудно. Особенно зная, что девушка зайдёт в соцсети и начнёт пересматривать их выступления семилетней давности. Что она там ищет? Может жалеет, что всё сложилось, как сложилось, и теперь думает, как вернуть ту жизнь? С выступлениями, нотами, друзьями… без него?       Мужчина закрылся в спальне, набрал номер. Долгие гудки, знакомый голос. Пожилой доктор будто ждал, что Рейзер попросит его об этой операции. Он с готовностью заявил: — Я не могу пойти на такие риски! Рассел, ампутация стоп — это… Признаюсь честно, я давно не видел такой целеустремлённости, но у всего есть свои границы, тем более… Ноги! — Цена вопроса? — Ре-пу-та-ци-я! — Старик пытался каждым слогом достучаться до упрямца, хоть и знал — бесполезная идея. За месяцы работы он уяснил: Рассел Рейзер уступает упрямством лишь Люси Хартфилии. И то не во всех вопросах. Переспорить его, если тот для себя что-то решил, практически невозможно. — Вы осознаёте, что хотите сделать себя инвалидом? — А сейчас я кто? — Ответа не последовало. Оба понимали, что Рейзер — не полноценный. Но одному хватало смелости и цинизма говорить об этом вслух, другому — нет. — Кто ещё может провести такую операцию? — В Америке есть клиника… — Если вы про контору святого Якова, то я там уже был. По нулям.       Раздался разочарованный вздох. Гениальному хирургу, привыкшему возвращать людей с того света примерно три раза на дню, было сложно признать своё поражение перед… физикой, опытом, божественным промыслом? Он обещал поставить Расса на ноги, вытирал слёзы Хартфилии и пичкал её надеждой. Конкретно он лечил конкретно такие травмы по десять штук в год. Но конкретно этот случай дал осложнения и завёл всех в тупик. Рейзер первым понял, что тело не будет функционировать как прежде. И как только эта мысль ужилась в его голове, решил: каким бы радикальным ни было решение, он заставит эти чёртовы ноги ходить. — Кто сможет провести операцию?       Долгое молчание. Гнетущее. Но он ждал и в конце концов получил ответ. Перед тем, как назвать имя хирурга, доктор долго рассказывал о последствиях, обязательно последующих за ампутацией стоп. Он надеялся переубедить молодого человека, но с каждой секундой молчания становилось всё яснее: Рейзер не передумает. Ему проще покрошить себя на куски, заменить недостающее железом и пытаться жить, чем смириться. — Сколько это будет стоить? — Что ж… Если с учётом проживания на территории больницы до и после операции, саму операцию, реабилитацию… Рассел, кто будет оплачивать? — Сомневаетесь в моих возможностях? — Просто… Если это мисс Хартфилия… — Она в этом не участвует, — жестко перебил Рейзер. — Сумма? — Баснословная цифра, будто специально завышенная для устрашения, не вызвала никаких эмоций. — Организуете? — Да. Из уважения к вашему рвению. Хотя знайте: я против. — Я передам Люси, если что-то пойдёт не так, — с ухмылкой сказал Рейзер, верно истолковав причину дрожи в голосе врача. — Буду ждать информацию. — Хорошо. До встречи.       Решение принято. На кон поставлено немного — всего лишь всё. Он закрыл глаза, прислушался. Тишина. Это хорошо. Наверняка Люси опять играет на гитаре в своём кабинете (он лично настоял на высококачественной шумоизоляции), а значит будет ложно, но ему удастся поддержать иллюзию спокойствия ещё несколько дней…       Они не просто знали друг друга как облупленные. Даже находясь в другой части дома, Люси чувствовала неприятные шевеления в области груди. Если бы чувства не атрофировались (как она любила объяснять своё бесчувствие), решила бы, что это волнение. Она спряталась от него в своём кабинете за большой дверью с отличным замком. Благодаря кругленькой сумме с продажи фамильного особняка, Хартфилия смогла воплотить их мечты в реальность. Так Рейзер получил собственный библиотечный стеллаж во всю стену и совмещённую с гостиной кухню, а она — музыкальный кабинет. В этом доме они планировали прятаться от всего мира, но теперь приходилось прятаться друг от друга.       Стойки и подвески на стенах для гитар, компьютерный стол с мягким креслом, стеллажи для хранения, кажется, всего на свете. Люси сделала всё по своему вкусу. И всё равно ей было не по себе. Пальцы долго скользили по струнам в хаотичном танце. Она старалась заключить свои переживания в ноты. Когда-то это получилось с лёгкостью дыхания. Сейчас же всё казалось каким-то нескладным, кривым и противным. В каждой незаконченной мелодии, что пылилась в очередной тетрадке на стеллаже, заключалось её сожаление о прошлом. О том, что не ценила. О праздных минутах, которые предпочитала тратить на курево и наркоту. Люси горестно вздыхала, затягивала до боли тугой хвост и продолжала играть. Сожаления — неотъемлемая часть жизни. Но топиться в них или же позволить им тянуться за спиной, как шлейфу хороших духов, — наш выбор. Это было тяжело, но Хартфилия выбирала жить дальше: писать нескладные мелодии и обрывки рифм; пытаться запечатлеть мысли в звуках; открывать соцсети и подолгу листать комментарии под их выступлениями, своими дурацкими постами и удивляться тому, что спустя почти семь с половиной лет находились желающие послушать очередной альбом Бунтарей. Кто-то ещё восхищался Ники. Рисовал картины с её лицом. Анализировал песни, чтобы понять «что хотел сказать автор». Праздновал её день рождения коротими роликами с нарезками выступлений. Внутри что-то ёкнуло. Кто-то надеялся на её возвращение. Кто-то ждал.       Нет хуже врага для человека, чем он сам. Последние несколько месяцев Нацу только и делал, что подтверждал эту фразу своими действиями. Казалось бы, что плохого в работе? Ничего. До тех пор, пока это не перерастает в трудоголизм, а потом и в зависимость похлеще алкоголя. Ему нравилось засыпать в своём кабинете; не понимать, какое сегодня число, ел ли он и сколько электронок скурил. Начальник горел своей идеей, в то время как сотрудники проклинали день, когда эта идея пришла ему в голову. А ведь они понятия не имели, в чём она заключается.       Лишь Джувия держала оборону. Она, несмотря на угрозы Драгнила, не прибегала к нему по первому зову. Это выводило его из себя, но он терпел. Главное, что делает своё дело и не огрызается (чаще двух раз в час).       Месяцы летели за окнами кабинета, но мужчина этого не замечал. Волосы отросли и ужасно мешали, мускулатура, которая прослеживалась даже в самые затяжные его запои, исчезла вовсе. — Твои бы усилия, да в мирное русло, — скупо говорила Джувия, увидев очередной десяток стаканчиков кофе. — Какая забота, — усмехался он. — Кому ты нужен? Меня бесят твои звонки с утра пораньше. — У меня нет часов.       В тот же день Локсар притащил сразу трое: наручные, настенные и настольные. — Я не буду ими пользоваться. — Будешь. Они настроены на Москву.       Джувия научилась ловко использовать одержимости Драгнила. Её ядовитые слова били всегда в цель и действовали как лекарство. Наверное, потому Нацу и не хватался за пистолет в попытках отстрелить длинный язык Локсар. Оба понимали: процесс не так важен, как цель. Можно было ещё десять лет созваниваться, договариваться, разрабатывать стратегию, проверять теории, но какой толк? — Спасибо, — сдавленно сказал он. — Твоя помощь… — Заткнись и работай. — Забавно это слышать от тебя. — Меня всё ещё тошнит от этого плана. — Но? — Джувия гордо вздёрнула подбородок. — Это лучше, чем планы Скарлетт. — Нацу усмехнулся, кивнул. Он достал толстую папку с документами из ящика стола и протянул её девушке. Та окинула несколько страниц строгим профессиональным взглядом. Тонкая бровь вопросительно изогнулась. — Что за чёрт? — Твоя гарантия безопасности, — буркнул Драгнил с таким раздражением, будто объяснял ребёнку, что нельзя есть еду с пола. Но, подняв взгляд, он встретился с недоумением на её лице. — Когда мы начнём воплощать задуманное, вам обязательно постараются поднасрать. Это, — он кивнул на папку в её руках, — компромат на всех, кто попробует вас остановить.       Она быстро пролистала папку. Сотни имён, десятки стран. Джувия каждый раз думала, что он больше ничем не сможет её удивить. И каждый раз ошибалась. — Спрячу в банковской ячейке или ещё что-то. Если эти пароли от документов попадут в не те руки… — Без тебя знаю, — надменно бросила она, захлопывая папку. — Умница. Свободна.       Она закатила глаза и, не удостоив его ответом, ушла. Нацу вновь склонился над документами. В месиве букв было легко спрятаться от гнетущих мыслей.       Лексус привык оставаться в машине на протяжении пятнадцати минут, прежде чем зайти куда-либо. Неважно, дом это или работа. Пятнадцать минут тишины. В последний год, Хартфилии спасибо, она стала роскошью. Дреяр был отличным руководителем, за что иногда искренне себя ненавидел. Многие его подопечные работали вдвое меньше, и всё также приносили хорошие результаты. Он мог бы делать и того меньше. Но внутренний перфекционист требовал: выкладывайся на сто. Он выкладывался, ему это даже нравилось. Но с тех пор как под его попечение попали избалованные детки русского олигарха…       Лексус знал, что нет избалованности, но даже здесь его умудрились удивить. Нет, отпрыски Кеши не были идиотами. Их можно было назвать сообразительными. Но папочкины бабки и вседозволенность сделали из перспективных молодых людей бесящих нытиков. Дочка неплохо справлялась со своими обязанностями, но каждые два дня ныла, что хочет в Россию. Сынок делал всё через пень-колоду, но в срок. Свободное время тратил на миловидных японок и не стеснялся козырять своим положением. Лексус пару раз сделал ему выговор, но мальчишка не прислушался, за что получил несколько затрещин от старших товарищей. Олигарх со свинячьим визгом бросился сначала на Дреяра, получил отворот-поворот, попробовал изменить тактику и обратился за помощью к Мадам. Он оказывает ей услугу как-никак! — Я его послала на хер, — резюмировала Люси в одном из их телефонных разговоров. — И он не отказался помогать? — С чего бы? Я ему сразу сказала, ты — начальник, а не нянька.       На том конфликт был исчерпан. Малышня надолго прикусила языки и ограничивалась лишь гневными взглядами в сторону начальника. Лексусу было плевать как на их обиды, так и на действия Люси. Может, как коллеги они и были заодно, но планы девушки вбили крепкий кол в их отношения. Дреяра выбешивало потребительское отношение подруги к людским жизням. Он понимал, что как глава мафии Хартфилия поступает правильно. Но чисто по-человечески было тошно. Да-да, не ему заикаться о морали.       Лексус тяжело выдохнул, размял пальцами переносицу. Жаль, что время не стоит на месте. Он бы хотел, чтобы этот день закончился, но и перспектива наступления следующего дня не радовала. Он подошёл к подъезду дома, как вдруг его окликнули. Мужчина осмотрелся. Поблизости было всего пара человек и ни одного знакомого лица. Последовал сдавленный смешок. — По удивлённой роже ясно, что обещание Хартфилии не следить за нами было выполнено.       Приложи он немного усилий и смог бы по хрипу определить, сколько пачек в день она курит. Неужели прошло столько времени? Дреяр не сразу узнал в ссутулившейся женщине с отпечатком усталости на лице подругу. От девушки, весёлой, резкой на слова в стиле глубокого пубертата, готовой пойти на всё ради собственного комфорта, не осталось даже напоминания. — МакГарден. — Его удивление больно ударило по женщине, но язвить она не стала. Лексус огляделся — из-за частых нападений и политических махинаций он отвык стоять посреди улицы. — Пойдём-ка отсюда.       Она позволила увести себя. Квартира встретила их тишиной. Женщина напряглась, увидев на столе исходящую паром еду. — Всё нормально. Один из гильдийцев работает моим личным поваром, — он услужливо снял с неё пальто, жестом пригласил на кухню. — Хорошо живёшь. — Не жалуюсь. А вот про тебя так не скажешь. — Туше, — горько выплюнула Леви. — У тебя можно курить? — Он поставил на стол пепельницу.       Дреяр старался не смотреть на неё. Слишком резкий контраст с воспоминаниями. Он достал приборы, проверил, закрыта ли дверь, и, лишь сев напротив, сказал: — Ты же не хотела иметь дел с Хвостом. — Почему ты решил, что я здесь из-за этого? — С такой грустной физиономией по гостям не ходят. — Она опустил голову, словно её уличили в преступлении. — Что поменялось? — Поняла, что гордостью сыт не будешь, — грустно усмехнулась Леви. — Верно подмечено. Но не я адресат этих слов.       Да, он злился на Хартфилию. Да, считал, что она попутала берега, и не надо пытаться сделать невозможное. Превращать мир в утопию — не их работа. Да, ему хотелось хорошенько огреть её за все сказанные в последнюю встречу обидные слова. Но эти причины, ни вместе взятые, ни по отдельности, не отменяли того факта, что он хотел бы придушить каждого, кто заставлял его сестрицу переживать. Люси никогда не рассказывала, что именно ей сказала Леви. Зато это сделал Джерар. Лишь годы дружбы не позволили Лексусу проигнорировать появление МакГарден на своём пороге.       Она дёрнула плечами от дискомфорта. Возвращаться после пафосных заявлений было ужасно унизительно. И раз уж Леви решилась на такой шаг, дело было серьёзным. Дреяр не стал злорадствовать. — Давай обо всём по порядку.       Леви старалась говорить бодро, почти шутя. Но с каждым предложением увеличивалось число всхлипов, голос становился тише. В один момент Лексус понял, что предугадывает следующую фразу. Сколько таких трагичных историй он слышал при приёме очередного бедолаги на работу? Его угнетала мысль, что среди отчаявшихся, готовых на всё ради денег, людей оказалась подруга — женщина с выдающимися способностями и невероятными мозгами. — Ну а твой муж? Или его способности нигде не пригодились? — Он… Мы решили, что моими мозгами зарабатывать проще. — Грубая сила всегда в почёте. — Ну нет! — резко заявила Леви. — Он не ввяжется в это говно с криминалом. — Зассал, — довольно протянул Лексус.       Леви не отводила от него немигающий взгляд. Он выиграл эту битву в момент, когда миссис Редфокс появилась у подъезда с поникшей головой. Лексус взял сигарету из её пачки. Проверял границы. И, судя по тому, как она закусила губу, Леви была согласна на всё. Печальное зрелище. И очень выгодное. — А пришла именно ты, потому что один раз уже получилось выбраться из говна сухой. И думаешь, что, подняв бабла, я, как Хартфилия, тебя отпущу с пакетом привилегий. — Молчание. Слишком красноречивое. Он усмехнулся, прикурил. — Полы мыть пойдёшь. — Ты совсем?! — От унижения Леви аж подскочила, но взгляд Лексуса сработал не хуже силы притяжения. Она не выдержала, сдалась, осела на стул. — За Хартфилию мстишь? — Я не собираюсь лезть в ваши бабские разборки. Полотёрка — единственное, что у меня есть. — Я придумывала лучшие… — Мне плевать, — перебил он. — Мой штат укомплектован. Если ты пришла качать права за семизначную зарплату, дверь там. Но, если тебе нужна работа, я тебе её дам. — Тогда я могла бы пойти в любой круглосуточный… — Ставку за триста баксов в час ты не найдёшь.       Леви впилась взглядом в свои колени. Перед глазами всё плыло. В ней смешалось отчаяние разных сортов. Ведь могла же зарабатывать деньги и оставаться на уважаемой должности; могла нанимать няню и обеспечивать свою семью, при этом держа их на достаточном расстоянии от бандитской среды. Почему она вообще захотела уйти? Чего такого делала Хартфилия, чего не делали другие?.. Несколько минут горделивой бравады не стоили всех часов, которые ей предстояло провести с тряпкой в зубах. — И что я должна делать? — Мыть полы, убираться в гильдии. — Она впилась в Лексуса удивлённым взглядом. — Или у уборщиц есть ещё какие-то неведомые функции? — То есть ты не потащишь меня извиняться перед Хартфилией? — Зачем? — искренне удивился Лексус. — Сказал же: мне до пизды на ваши отношения. Если Люси не скажет тебя уволить, хоть нахуй её шли по три раза в день после еды. — То есть… Ты правда дашь мне работу? — Он раздражённо вздохнул. — Я на каком языке говорю, раз у тебя проблемы с пониманием?       Не успел он договорить, как руки Леви обвили его шею. Судорожное дыхание опалило шею. Лексуса повело. Конечно, он злился на МакГарден за то, что она кинула их с ужасным пафосом, но… Ебучее «но».       Его тяжёлая рука легла ей на спину. — Подготовь оригиналы документов. Я не стану тебя прикрывать, так что, если не хочешь вылететь, усердно работай. — Обещаю. — Лишь когда она отстранилась, Лексус увидел слёзы и улыбку благодарности. — До чего же ты себя довела, — с жалостью выдохнул он. — Да уж. Не думала, что семейная жизнь будет… такой. — Жалеешь? — Ни на минуту, — Леви сказала это с такой гордостью воина, докладываюшего своему правителю об очередной победе. — Просто иногда жизнь складывается не как в книжках. — Факт.       Они болтали до глубокой ночи. Леви рассказывала о нищите, неудачных попытках найти белую работу, даже позволила себе рассказать, как скучает по мужу и сыну, которым пришлось остаться в Албании из-за того, что денег хватило лишь на один билет до Японии. И чем дольше она говорила, тем яснее Дреяр представлял, на какую работёнку можно будет перебросить подругу, когда она приструнит свои амбиции и высокомерие. Не место таким мозгам на простой работе. Но, прежде чем возвращать её к рогу изобилия, нужно показать, на каком дне можно оказаться за свой длинный язык.       Люси привыкла жить на поле боя. Просчитывать шаги, предугадывать потребности людей и постоянно думать, думать, думать, думать, думать. Обо всём. Всех. Кроме себя, разумеется. Жизнь напоминала метроном: работа-дом-интернат, дом-интернат-работа. Ни нападения, ни внезапные перемены в настроении союзников или конкурентов не выводили её из мерного существования. Даже с Лизой всё складывалось согласно её рассчёту. Очаровать сироту роскошной жизнью оказалось не сложно. Может, она хотела выбраться из бедности, а может, слова Эммы разжигали в маленькой душёнке острую потребность в признании — Люси не знала. Но с каждой встречей взгляд сироты излучал всё больше обожания.       Эмма же отстранилась. Пришлось повзрослеть и понять — сколько ни старайся, любви в желанной форме от Люси она не добьётся. Девочка больше не бежала ей навстречу, не просила её забрать, не спрашивала о Рейзере. Люси несколько раз говорила, что по достижении совершеннолетия Эмма получит любое образование, квартиру, работу — всё, что пожелает. Но они обе знали — девочка хочет любви и никакие материальные блага ей этого не заменят. Хартфилия лишь надеялась, что Эмма, как и она сама когда-то, поймёт, что некоторые не способны дать любовь. Не потому что ты сделал «недостаточно» или ведёшь себя как-то не так. Они просто не способны любить конкретно тебя. И как ни старайся — всё без толку. Лишь бы Эмма поняла это до того, как разучится доверять людям. Доверие… ужасная штука. Прочная в использовании, но раскалывается из-за малейших пустяков. Доверие Люси, например, расколол чемодан. Небольшой, потрёпанный. Собранный. Рейзера. Он ждал её. И пусть взгляд не изменился, опущенные, сгорбленные плечи вопили о нежелании ругаться       Ключи громко звякнули о тумбочку в прихожей. За спиной щёлкнул замок. Он не знал, как начать — Уходишь от меня?       Расс привык, что за последний год её голос, вне зависимости от ситуаций, оставался ровным. Потому едва уловимая дрожь в нём заставила все внутренности мужчины сжаться. Жаль, что Люси думала о нём… так. Но, будем честны. На её месте он сделал бы такой же вывод — На пару недель. — Брови дрогнули в удивлённой хмурости. — Я уезжаю в Тель-Авив на операцию — Мы уже говорили… — Он нервно усмехнулся. — Ты меня не слышишь. Я принял решение касательно своего тела. — Опять ты за своё! Зачем так рисковать? Позвоночник — Это не ты сидишь в кресле! — рявкнул он. Расс слишком долго и терпеливо объяснял свою позицию, но сейчас силы попросту кончились. Слова гнили в нём слишком долго. — Тебе не нужны помощники, чтобы надеть штаны, сходить по делам или доехать до ебучего магазина! Меня тошнит от скрипа колёс! Тошнит от того, что я не могу уснуть с тобой в обнимку. Каждый раз, когда ты мне помогаешь, я хочу разбить себе башку об стену — Операция не гарантирует — Да знаю — Ты можешь пострадать! — А сейчас я что, по-твоему, делаю?! — Лёгкие наполнялись бетоном. Люси пыталась, но не могла сделать вдох. — Это не жизнь, а ебучее существование       Хартфилия ужаснулась: чувства, отсутствие которых она считала благословением, обрушились на неё с мощностью семибалльного шторма. Квартира в мгновение ока превратилась в крохотную конуру, в которой она не сможет спрятаться от его голоса       Расс видел, как девушку ранят его слова, но по-другому никак. Сколько бы он ни пытался её убедить в положительном исходе, Люси всегда была против. Казалось, она даже не пыталась его понять. Может, ей нравилось чувство, что он от неё зависит, а может, провода боялась, что неудачная операция заберёт его жизнь? Рассел не знал. Он разрывался от любви к ней и отвращения к себе — Ты нужна мне там, — эти слова впервые не означали «я тебя люблю». Мужчина боялся, что они прозвучат как слабость, покажут его страх. Но Люси, ослеплённая собственным гневом, не стала рассматривать в словах скрытый смысл. Она лишь жестоко усмехнулась и, обернувшись вполоборота, сказала — На кой? Ты же сам всё решил. Вот и делай. Сам — Я думал, ты выше этого — Ну, значит, ошибся       Расставаться на такой ноте неправильно. А если учитывать, сколько раз они оба балансировали на грани жизни и смерти — откровенно глупо. Но люди не учатся на своих ошибках, и эти двое — не исключение.       Он уехал, не сказав ни слова       Уже в аэропорту Расс придумал как минимум два способа помириться с Люси. Когда самолёт набрал достаточную высоту, он вспомнил, что так и не написал ей смску, что полёт вот-вот начнётся. Да и по приезде в клинику не позвонил. Не решился. Рассел Рейзер, не задумываясь, бросался под пули, шёл на задания, где ему могли в любую секунду приказать умереть, видел бесчисленное количество ран, переломов и смертей. Но ничто его не пугало так, как молчание любимой женщины. Она умела выводить из себя, не делая при этом… ничего. Его личная причина для бессонницы и стыдливых всхлипов. Его — мужчины, что заглядывал в глаза смерти чаще, чем в глаза родной матери       Каждая минута ощущалась за три. Люси старалась сосредоточиться хоть на чём-то, но всё валилось из рук. Она старалась не думать о Рейзере: спала в гостиной, сменила заставку на телефоне с его тупой рожи на нейтральный цвет. Даже научилась пить блевотный чёрный кофе, потому что просыпаться без кофеина не умела, а пить с молоком и сиропом не хотела — всё равно подобрать идеальные пропорции как у Расса не получится. Всё вокруг стало блёклым и унылым. Она старалась заставить сердце не съёживаться от стыда, но не получалось. Она старалась… но отпускать людей и принимать их (отличные от своих) решения так и не научилас       Если бы существовали соревнования по самому быстрому поднятию трубки, Люси бы попала в книгу рекордов. Днём или ночью, не важно, — её «алло» звучало через секунду после первого гудка. Она ужасно злилась, но хотела услышать на том конце голос Рейзера. И каждый раз её ждало разочарование — Я бы польстил себе, что ты чертовски соскучилась, но слишком хорошо тебя знаю, — елейный голос Драгнила звучал чересчур бодро. — Как делишки — Ты ахуеть как не вовремя, — буркнула Люси, отворачиваясь к окну. Из-за обилия просмотренных документов в глазах рябило — Впрочем, как всегда. Поболтаем — Если ты не по делу — отстань — А я-то хотел рассказать тебе новости, а ты — Слушай сюда! Я хочу пустить пулю в башку первому встречному. Меня бесит каждый чих в ебучем здании. И если ты продолжишь свою ебаную угадайку или пошутишь про месячные — я отправлю тебе киллера с подарочным бантиком на шее, усёк?       Несколько секунд он молчал, пока Люси тяжело дышала в трубку. Срываться на Нацу было… слишком — он часто помогал. И, может, неправильно, что он позволял Люси с собой так общаться, но её гнев был приятнее скупой вежливости       Нацу извинился — искренне, с меньшей игривостью. Казалось, слова его вообще не задели. Люси смогла взять себя в руки, и, выдохнув, она извинилась в ответ. Новости оказались приятными: бо́льшая часть банды Фелицио была найдена мёртвой (и Нацу, конечно же, не имел к этому отношения), Эрзу всё чаще начали видеть в компании её матери и — И что в этом такого? — перебила его Люси. — Она этот спектакль давно играет — Но ныкаться по закрытым ресторанам и отелям начала всего месяц назад. Смекаешь Люси понимала, к чему он клонит, но не думала, что это реально. За закрытые двери мы убираем лишь то, что нам дорого, что хотим сохранить. Но Эрза… У неё не было сердца, чтобы впустить в него кого-либо. Когда Люси сказала об этом Нацу, он лишь рассмеялся — Я знаю её слишком давно. Брошенные дети всегда тянуться к любви. Даже если это всего лишь ошмётки — Опыт? — язвительно уточнила она — Конечно. Или ты думала, я просто так за тебя цепляюсь? — парировал он. Повисло молчание, состоящее из невысказанных, неуместных слов. Драгнил коротко рассмеялся. — Не берите в голову, коллега. Моя любовь — мои проблемы. Эрза умная, но даже в её планах бывают просчёты — Сомневаюсь — Понаблюдай сама — Так и сделаю — Может хоть так сможешь отвлечь себя от грустных мыслей. Хотя, судя по моему опыту, ты от грустных мыслей отвлекаешься, только когда начинаешь решать причины их возникновения — Ого — Что — Я и забыла, что ты можешь выдавать умные мысли. — Он рассмеялся — Ну, во-первых, пошла к чёрту. Во-вторых, печальный жизненный опыт. Тебе, кстати, спасибо — Драгнил, не порть моё мнение о тебе — А есть куда? — Теперь уже рассмеялась она       Они проговорили ещё какое-то время, но те самые нужные, несказанные слова так и остались висеть на линии. Стоило им прозвучать, как они в ту же секунду превратились бы в заклинание, которое навсегда разорвало тонкую нить между ними. Колючую, пропитанную сладким ядом, слишком крепкую. И, может, распорядись судьба иначе, они бы продолжали свои разговоры — раз в год или же пару лет. Непринуждённые, со взрывами смеха, ни к чему не обязывающие, напоминающие: «Я есть в твоей жизни». Всё могло бы быть.       Люси повесила трубку первой       «Ничего не жди, мой львёнок. Меньше ожиданий — меньше разочарований. Ни у кого ничего не проси. К хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь — с болью». Любимая присказка бабушки, которую она повторяла чуть реже намаза, стала лозунгом жизни Рейзера. Так было действительно проще, потому что привязанности делали его уязвимым, а просьбы, как он считал, всегда обязывали возвращать долг. Ему была чужда бескорыстная забота от равного. А потом в жизни появилась своенравная блондинка, и всё пошло наперекосяк       Рассел не просил её мотаться с ним на реабилитацию. Не просил ему помогать, заботиться, отдавать всю себя. Он всегда терялся и не знал, чем отплатить. Но наблюдения за Люси сложились в вывод, что ей нравится чувствовать себя важной и нужной. Совесть ненадолго замолчала, а потом и вовсе шепнула, что он делает доброе дело. К хорошему привыкаешь быстро. Рейзер и не заметил, что сидит на пьедестале в жизни Люси. Она его сместила и вернула себя на законное место. И это ужасно злило. К хорошему привыкаешь слишком быстро.       Расс ходил на процедуры, мучился с анализами и всё ждал, когда она выйдет на связь. Люси не позвонила ни разу. Ни одного смс. Будто нарочно притворялась, что её не существует. Гремучая смесь из гадких чувств настаивалась, густела и всё подначивала Расса взять телефон, позвонить и сказать Хартфилии, какой она ужасный человек! Разве можно привязывать к себе, а потом бросать при первом серьёзном конфликте? Получается, все слова, что «мы против проблемы, но не против друг друга», действуют, пока это её проблемы? Если его — так извини, ничего не знаю?!       Подобные мысли были не в его характере, но слабость, бессоница и тревога затуманивали и без того уставший мозг. Всю неделю Рассел боролся сам с собой. Бесконечно долгими ночами проклинал девушку и тут же находил сотни оправданий её поступкам. Ненавидел себя за капризы, но прощал их за свои страдания. Он был не в состоянии мыслить рационально. Это не прошло незамеченным. — Нам понадобиться ещё несколько дней, — качал головой доктор. — За прошедшую неделю анализы ухудшились. Вам нужен сон. — Мне нужна операция. — Проводить операции на истощённом организме сродни самоубийству. И даже если всё пройдёт благополучно, вы рискуете заработать тяжелейшие осложнения. Они сведут все наши труды к нулю. Ну так что? Проводим? — Рейзер поджал губы, отрицательно качнул головой. — Можно меня усыпить какими-нибудь лекарствами? — Можно.       Сказано — сделано. Сон был беспокойный, хоть и долгий. Иногда Рассу даже удавалось погрузиться в сладкое забытье, где не было ни зудящей тревоги, ни осуждения в карих глазах. Но всё неизменно возвращалось с наступлением утра. Он просил успокоительные до тех пор, пока доктор с характерным для уставшего профессионала раздражением не пояснил: много «хорошо» — тоже плохо. Пришлось справляться самому.       Рассел профессионально ковырял свои раны. Стоило ему ненадолго позабыть о Хартфилии, как он додумывался зайти в соцсети. Одного короткого видео было достаточно, чтобы сердце загорелось обидой. Послала его, чтобы записывать свои песенки?! Ну не сука ли! Да как она!.       Нет, не сука. Люси часто рассказывала, что только музыка помогает ей справиться с переживаниями, но разве он мог вспомнить о таком? Нежность и злость в адрес этой девушки сдавливали сердце грубыми канатами. Любить Хартфилию было самым простым и одновременно самым сложным делом на свете. Когда силы злиться заканчивались, Расс смотрел в окно и с грустью признавал: что бы она ни сделала, он будет тянуться к ней. Скучать. Желать. Прощать и понимать. Рейзер любил её шесть лет и хотел бы любить ещё столько же.       В день операции его душу будто засунули в шейкер и хорошенько взболтали. Все попытки успокоиться закончились провалом. Рейзер ненавидел сомневаться в своих решениях и всё-таки… Он буравил стопы взглядом. Ему было плевать на аргументы из разряда: всю жизнь ты будешь испытывать боль, кости будут разрушаться, осложнения, приступы, бла-бла-бла. Мужчина пытался отвести взгляд, но не мог. На долю секунды в его голову закралась мысль, что Люси была права. Этой секунды хватило, чтобы в горле мучительно пересохло. Рассел зажмурился. Стук стрелок на настенных часах вдруг перебил грохот телефонного звонка. Мужчина не хотел никого слышать, но рука сама потянулась к трубке. Звук её голоса породил острое желание выругаться. Обматерить на чём свет стоит. Проклясть. Но на её приветствие он ответил коротким приветствием. На каждый неловкий вопрос следовал такой же неловкий ответ. Они виделись меньше двух недель назад, но складывалось ощущение, что с момента последнего разговора прошли десятилетия — Что-то случилось? — наконец спросил он — Хочу узнать, как ты — Неделю тебя это не волновало, — с горечью сказал Расс. Её голос звучал уязвлённо — Мне нужно было подумать — Подумала       Обида, гнев, одиночество. За него говорили эмоции. Мерзкие, липкие, тяжёлые. Расс знал, что обижает её, но не мог остановиться. Люси слушала молча. Когда он выдохся, спросила — Я тебе ещё нужна? — звучало гораздо спокойнее, чем он предполагал. На кончике языка уже вертелся ядовитый ответ. — Когда живёшь по принципу «есть моё мнение и неправильное», очень сложно прислушаться к другим. И я всё ещё против операции — Звонишь ещё раз напомнить — Нет. Просто хочу… если тебе нужно, я буду рядом — Ты!!! Да ты… — он задыхался от злости. Чёртова эгоистка — Я. — Дверь палаты открылась       Она стояла как ни в чём не бывало: спокойная, с телефоном у уха. Входить не решалась — ждала его позволения — Да пошла ты! — он откинул телефон, до боли прижал ладони к глазам, чтобы Люси не увидела его слёз — не то облегчения, не то раздражения. Рейзер всхлипнул: — Ты задолбала так поступать! Почему каждый раз надо устроить драму, а потом… потом       Она сдержанно улыбнулась, закрыла за собой дверь. Рассел не услышал, как Люси подходит, но, когда её рука легла на кудрявую макушку, он не вздрогнул. Хартфилия выждала несколько секунд и, поняв, что он не собирается её прогонять, принялась ласково гладить по голове — Ты хоть представляешь, как я тебя ждал? — Самому было мерзко от того, насколько жалким звучит его голос. Но весь эмоциональный груз наконец спал с души. Расс стыдливо вытирал непрекращающиеся слёзы. — Ты — сволочь. Я тебя… Да я тебя. — Ты прав, — стыдливо сказала она. Взгляд покрасневших глаз наконец заметил полное лицо, полное сожалений и раскаяния. Хартфилия пересилила себя, чтобы признаться: — Я была неправа. Когда выяснилось, что вероятность летального — двадцать процентов, думала, с ума сойду. Расс, я… — голос дрогнул. Она коснулась лбом его виска и начала говорить так тихо, что, если бы в палате был бы кто-то ещё, не сумел бы услышать её признания, — ничуть не лучше Драгнила. Будь у меня возможность, я бы заперла тебя в квартире и никуда не выпускала. Лишь бы ты был у меня на виду — там, где я могу тебя защитить. — А обязательно в признании в любви упоминать этого гадёныша? — Она рассмеялась. От облегчения или глупости его слов? Расс не знал. Мужчина не думал, что так сильно соскучился по её смеху. Люси поцеловала его в макушку — Дурак — Сама такая.       Он наощупь нашёл её руку, переплёл пальцы. Какое-то время они провели в молчании. Не успела буря улечься, как вошёл доктор и сообщил: через час начнётся подготовка к операции. Вся жизнь сжалась до жалких шестидесяти минут — Я боюсь, — мужчина нашёл в себе силы признаться в столь постыдном чувстве лишь благодаря её смелости признаться в своих страхах. — Мне страшно, что будет больно. Что не проснусь. Но я не хочу всю жизнь провести в сидячем положении. Я хочу быть твоей опорой. И для меня это значит, что я в любую секунду могу закрыть тебя собой. А с моими ногами такое не провернуть — Всё дело только в этом — Нет. Меня бесят жалостливые взгляды людей, когда мы гуляем. Не хочу чувствовать свою слабость.       Люси молчала, быстро вытирая сгустки слёз в его глазах до того, как они успевали скатиться по его щекам. Ей было жаль, что так и не удалось доказать Рассу его значимость своими словами и действиями. Но Хартфилия знала: на его месте чувствовала бы себя так же (если не хуже). — Я был уверен, что тебе мерзко от моих прикосновений, — шепнул он — С чего бы — Я же калека — Думай про себя, как хочешь, и имей в виду: я хотела тебя разложить на каждой поверхности в квартире, и твоё кресло меня не смущало — Почему не настаивала — А надо было? — с лёгкой улыбкой спросила она. Рассел мотнул головой. Понял — Хартфилия сдерживала себя из уважения к нему и его чувствам — Я компенсирую. — Люси громко рассмеялась — Уж будь добр. Если всё пойдёт не по плану… Не страшно. Захочешь — буду рядом, не захочешь… — язык не повернулся закончить фразу. Расс не стал её заставлять, лишь молча поцеловал тыльную сторону ладони — Меня не будет почти сутки — Долго — Тогда есть задание. — Она кивнула, мол: какое? — Хочу песню — Чего — Напиши мне песню. А что? Всем своим бывшим писала, друзьям, семье — тоже. А я чё, в лесу насрано? — Люси смеялась до боли в животе — Договорились       Стук в дверь прервал смех. Девушка бросила взгляд на часы — время ещё оставалось, а значит, не стоило ждать ничего хорошего от сосредоточенного лица врача — Мисс Хартфилия, какая у вас группа крови — Первая отрицательная, — Люси нахмурилась. — Какие-то проблемы с донорской? — Врач кивнул. Она недовольно цокнула. Хотелось устроить показательную порку, но Рейзер чуть крепче сжал её ладонь. Просил не выходить из себя. — Поставка из другой больницы вас устроит — Как будто вы можете такое… — Её тяжёлый взгляд заглушил его язвительный голос. Откашлявшись, он сказал: — Нам нужно несколько пакетов третьей положительной — Будет в течение часа       Кротко поблагодарив, мужчина предпочёл скрыться в коридоре. Люси вздохнула и начала звонить — Посмотри на это с другой стороны, — примирительно говорил Расс. Каждый звонок углублял её морщинку между бровями. — Теперь знаю, какой кровью тебя спасать. Не моей — А то ты не знал, — усмехнулась она — А может, не знал, — ответил Расс после того, как Люси положила трубку — Да-да, верю. Бесполезно запоминать такие мелочи — Это ещё почему — Джуд всё детство мне говорил: «Мы одной крови, мы одной крови, должны быть заодно». — Ты же не думала, что вы реально одной крови — Думала, пока не попала в больничку лет в восемь. Там объяснили: быть родственниками не значит иметь одну группу крови. Хорошо хоть Нэм смог стать донором       Последнюю фразу она бросила небрежно, глядя в телефон. Расс же неосознанно зацепился за неё и вскоре об этом сильно пожалел. Не сегодня. Пока нет       Люси ненавидела цифру шестнадцать. В шестнадцать она получила несколько пуль в спину. Шестнадцатого числа прилюдно разбила лицо Эрзе на арене, породив своего худшего врага. Сейчас стрелки часов застыли на цифре «4». Шестнадцать часов. Пара медбратьев отключили Рейзера от датчиков и принялись толкать каталку по коридорам. Люси шла с ними вплоть до процедурного кабинета, держа Расса за руку. Или же он держал её, стараясь своим теплом убедить: всё хорошо, я буду в порядке. Их встретил врач. Настало время расстаться. — Рейзер… — Он видел Люси настолько смущённой всего пару раз за годы их знакомства. Девушка топталась у входа в палату, нервно сжимая край куртки. Мужчина хотел пошутить, но вдруг она выпалила: — Я хочу свадьбу в сезон цветения вишни. В Японии       Рассел запомнит каждое слово, каждую деталь из этих нескольких секунд и будет с трепетом вспоминать, даже когда время запустит в волосы седину. — Договорились. — Люси до боли поджала губы. Это было страшно, но она смогла его отпустить — Хорошие вести — залог успешной операции, — подбодрил его врач, когда закрылись двери операционной. Анестезиолог — бородатый мужчина лет сорока, надел ему на лицо маску — Есть повод проснуться после операции? — поинтересовался мужчина — А то. Мне невеста обещала посвятить песню — Невеста… Невеста — это хорошо. Считайте от десяти до одного — Невеста — это хорошо, — повторил Расс и глубоко вдохнул. Глаза стремительно налились тяжестью.