Пандемия

      Поколебавшись с минуту, Николай скинул одеяло и спустил ноги. Холодный пол тут же обдал своим обжигающе-ледяным дыханием босые ступни юноши. Все тело словно свело судорогой от холода, но Николай все же встал с кровати и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты, тихо прикрыв за собою дверь.       В темном коридоре оказалось так же холодно, как и в комнате. Будто бы еще холоднее... Оглядевшись, напрягая зрение в этой темноте, Николай сумел разглядеть открытое окно в конце коридора. Одна из створок, распахнутая настежь, поскрипывала, шатаясь под дуновениями ветра. Морозиться никому не нравится, и Николай, дрожа от холода, поспешил к окну, поскорее закрыв его и задвинув шпингалет. Неожиданно дверь, что была рядом, распахнулась, и на пороге появился Достоевский. Николай, не ожидавший столь резкого появления, вздрогнул и отшатнулся в сторону.       - Не спишь? - Произнес Фёдор, подходя ближе, - Я окно хотел закрыть, но, смотрю, ты меня опередил, - он улыбнулся.       - Д-да, - смущенно и тихо ответил Николай, осматривая Фёдора, на котором не было совершенно ничего кроме белья.       - Спокойной ночи, - произнес Фёдор и развернулся, чтобы зайти в свою комнату, но Николай резко подался вперед и стиснул брюнета в объятиях.       - Что ты делаешь?! - Строго спросил Достоевский, резко разворачиваясь лицом к юноше, но даже не пытаясь отстраниться от горячих прикосновений Николая.       - Мне холодно, - сказал тот, - одному холодно. Можно...       Николай не договорил, но Фёдор понял ход его мыслей.       - Заходи.       Не дожидаясь действий друга, Фёдор потянул его на себя, и они вошли в комнату. Здесь темнота словно сгустилась до однородной консистенции, поглощая их обоих и все, что есть в этой комнате. Когда дверь закрылась, Николай потерялся. Он чувствовал руки Фёдора на своих плечах, слышал его равномерное, тихое дыхание, но больше не видел ничерта. Ни очертания предметов, ни тем более размеры комнаты не проявлялись, скрывая от глаз Николая даже лицо своего друга.       Холодная ладонь Достоевского, соскользнув с плеча, опустилась на талию, тонкие пальцы сжались, обхватывая кожу. Николай почувствовал на своей горячее дыхание, так приятно контрастирующее с холодом рук; под кожей пробежали сотни мурашек, осевших в пояснице мелкими иголками. Вжавшись спиной в стену, Гоголь ждал, что этот демон станет делать дальше. Он знал, что позволять такое мужчине, подставляться под эти медленные поглаживания, желать поцеловать его - грешно и мерзко по мнению общества. Но какое должно быть дело обществу до подобных отношений? Какого черта оно позволяет себе вмешиваться в чувства других людей и разрушать чужие отношения. Почему церковь, основанная на "любви к ближнему" позволяет себе губить судьбы "ближних своих", запрещая им любить? Ох, кажется, на эти вопросы ответы не будут найдены никогда.       Воцарившуюся в комнате тишину не нарушал никто. Николай с трепетом и даже страхом прислушивался к ощущениям в груди; словно теплая волна, чувство заполняло собой все тело. Но Фёдор не собирался останавливаться лишь на этом. Николай вздрогнул, когда прохладные губы Достоевского коснулись его шеи, поднялись выше, к подбородку, оставив несколько мелких засосов. Теплый язык прошелся по коже вниз, Фёдор поцеловал плечо, опустился на ключицу, оставив поцелуй.       И, подняв голову, взглянул на Николая. Зрение Достоевского, привыкшего к такой тьме, различало и лицо Николая с легким румянцем от смущения, и растрепанные волосы, и тяжело поднимающуюся грудь. Николай же почти ничего не мог разглядеть, но лицо Достоевского, чьи губы оказались так соблазнительно близко, выделялось из мрака этой комнаты; Гоголь смог разглядеть и глаза, что, казалось, жгли его огнем. Но каким: желания и похоти или...       Руки Фёдора скользнули за спину, притянув Николая к себе еще ближе. Тот не сопротивлялся. Прикосновения пусть и холодных рук Фёдора словно топили все внутри, заливая этой горячей водой тело и разум, впитываясь до капли. Достоевский, подняв руку, коснулся лица юноши, мягко оглаживая пальцем щеку, подбородок, коснулся губ. Николай завороженно наблюдал за Фёдором, наслаждаясь каждым его движением.       Неожиданно положив свою руку за голову Николая, Фёдор притянул его к себе и поцеловал. Рука легла на талию, поглаживая по спине, а язык ловко проник в рот. Фёдор целовался умело, слабо прикусывая, иногда посасывая губы. Николаю, у которого не было практически никакого опыта, пришлось позволить Фёдору доминировать, и тот делал все, что хотел.       Рука Достоевского скользнула ниже, сжав ягодицу, мягко массируя. Николай вздрогнул и отстранился от губ.       - Федь... - прошептал он, глядя в глаза Достоевского. Тот только положил палец на чужие губы, прося молчать.       Губы Достоевского снова оказались на шее Гоголя, спускаясь ниже, целуя ключицы, грудь. Рука, массирующая ягодицы, спустилась ниже, оглаживая бедро, пальцы потерлись между половинок. Тонкая ткань белья будто и не существовала, не мешала этим прикосновениям. Николай застонал и выгнулся, чем воспользовался Фёдор, коснувшись губами соска, толкаясь языком внутрь, второй сжимая пальцами, гладя ладонью. Николай застонал снова, закрывая рот рукой. Наигравшись с сосками, Фёдор опустился на колени, целуя пресс. Покрасневший Николай смущенно взглянул вниз на Фёдора. Тот, ухмыльнувшись, стянул с парня белье и облизнул головку. Гоголь покраснел еще сильнее, глядя на то, как Фёдор водит языком по стволу, толкается в уретру.       Фёдор, сам смущенный своими действиями, умело не показывал своих чувств. То, что Николай ему дорог, он понял давно. Теперь же он хотел не просто показать, но и, возможно, разобраться в том, что он чувствует, в том, чего он хочет от этой привязанности. Фёдор обхватил губами головку и, двинув головой, позволил ей скользнуть в рот, пройти глубже. Николай, смутившись в конец, закрыл глаза, откинув голову назад, чувствуя, как дрожат ноги. Достоевский сглотнул несколько раз и взял глубже. Мышцы горла сократились, и головка протиснулась глубже. Не ожидая этого, Фёдор смутился, но снова двинул головой, позволяя члену скользить в горле. Дышать не получалось, пришлось задержать дыхание, но сильные легкие Достоевского выдерживали эту сладкую пытку. Фёдор ласкал руками бедра и ягодицы Николая, двигал головой, сжимая щеки и посасывая, обводил языком вздувшиеся венки, гладил головку. Гоголь чувствовал, как сводит живот, как ноги дрожат и подкашиваются. Ему так и хотелось потянуть Достоевского за волосы, сжать, заставить двигаться быстрее, но этого он себе так и не позволил.       Взяв горлом, Фёдор неожиданно отстранился и встал с колен. Сбитое дыхание и легкий румянец смущения выдавали его, но в темноте Николай этого не заметил, да и при свете он вряд ли бы обратил на эту мелочь внимание. При виде томно прикрытых глаз, так мило прикушенной губы, Фёдор не смог удержать усмешку. Николай покраснел еще сильнее. Прижавшись возбужденной плотью к обнаженному Николаю, положив руку ему на талию, Фёдор накрыл его губы своими, целуя жадно, страстно, кусаясь уже больнее, почти не давая Николаю возможности дышать. От ощутимого трения по своему члену, Николай еще сильнее задыхался, еще больше хотелось упасть, кружилась голова. Достоевский беспорядочно шарил руками по обнаженному телу юноши, стиснув, прижал чужое бедро к себе. Поцелуй длился мучительно долго, но хотелось большего, хотелось грубости, ощутимой боли, удовлетворения.       Резко отстранившись, Достоевский потянул Николая на себя и толкнул в темноту. Не зная, куда падает, Гоголь уцепился за шею Фёдора, и они оба оказались на кровати. Мягкое, но холодное постельное манило не только лечь, но и притянуть Фёдора к себе, сжать в горячих объятиях. И Николай обхватил руками Достоевского, позволяя тому лечь сверху. Фёдор уместился между раздвинутых ног юноши и согнул их в коленях, ставя на кровать. И тут же припал губами к груди. Руки крепко сжали ягодицы, от чего Николай болезненно застонал. Один палец скользнул между ягодиц, оглаживая пульсирующую дырочку, мягко массируя. Николай выгнулся от неожиданности, заставив Фёдора оторваться от желанного тела. Подтянувшись выше, он успокаивающе погладил Гоголя по щеке и втянул в новый страстный поцелуй. Фёдор не переставал водить пальцем между ягодиц, словно не решаясь начать, а Николай почти сгорал от желания и смущения.       Но вот первый палец не глубоко вошел внутрь. Николай застонал, выгнулся, прижимаясь к Фёдору, сжал пальцами его плечи. Тот мягко улыбнулся и продолжил двигать пальцем внутри. Целуя шею, скулы, выводя кончиком языка узоры на груди, он мягко протиснулся еще одним пальцем. Почувствовав это, Гоголь застонал громче, сжался, мешая растяжке.       - Расслабься, - послышался томный шепот Фёдора, склонившегося к самому уху.       Николай почувствовал, как горячий язык скользнул за ухо, лаская чувствительное место, а зубы прикусили мочку, словно играя, дразня, вызывая новую волну мурашек. Достоевский, проводя губами влажную дорожку, спустился ниже, снова припадая к груди, лаская языком чувствительные соски, прислушиваясь к тихим стонам и шумному дыханию. Добавив третий палец, он развел их в стороны, вызвав новый громкий стон Николая. В эту минуту дверь распахнулась.       От громкого скрипа оба замерли. Обернувшись, Достоевский увидел застывшего на пороге Гончарова. Свеча в его руке трепетным светом озаряла представившуюся картину. Достоевский резко выпрямился, соскакивая с кровати. Николай же, в конец смутившись, юркнул с головой под одеяло, словно девственница, уличенная отцом своего любовника.       Немая сцена продолжалась недолго. Явно разозлившись, Достоевский крикнул Ивану, чтобы тот убирался вон. Покраснев, Гончаров неуклюже поклонился и выскочил за дверь.       - Господин, - донесся из коридора его сдавленный голос.       - Чего еще?       - На нас напали.       - Что? «Проклятые»?       - Нет. Люди.       Достоевский вышел из комнаты. Смутившись его виду, Иван снова покраснел, но взгляда не отвел.       - Чего им надо?       - Не знаю. Скорее всего они хотят забрать дом себе.       - Много?       - Человек двадцать.       Достоевский задумался. Отстоять дом они не смогут, но, если уступят, то найти ночлег поздно ночью не удастся. К тому же в лесу могут оказаться проклятые, а в темноте сражаться нет никакого толку. Но, даже если они уступят дом по-хорошему, нет никакой гарантии, что их отпустят, как говориться, с миром.       - Как они настроены? – Задумчиво спросил Фёдор, поднеся руку к губам; это движение уже вошло у него в привычку, - Они пытались выломать дверь.       - Да. Вернее, они сначала попытались ее открыть, но, когда я зажег свечу, они разбежались. Я выглянул в окно, а эти, - он сдержал ругательство, - выстрелили прямо в меня! Чуть не задели!       Достоевский настороженно посмотрел на Ивана. Тот факт, что они стреляли, не предвещал ни черта хорошего.       - Они попытались вломиться снова?       - Да, поэтому я и решил разбудить вас.       Иван, запнувшись, прикусил губу.       - Надеюсь, - шепотом произнес Достоевский, - то, что было в этой комнате, - он едва заметно махнул рукой в сторону двери, - останется в этой комнате.       Иван кивнул.       - Я сейчас оденусь и выйду, - Фёдор зашел в комнату и закрыл за собой дверь, оставив Гончарова ждать в коридоре.       - Я слышал, - пробормотал Николай, сидевший на кровати.       - Одевайся быстрее. Кажется, нам придется уходить отсюда.       - Моя одежда… она в моей комнате.       - Так иди за ней!       Николай было подскочил с кровати, но, вспомнив, что на нем нет даже белья, покраснел и застыл на месте. Достоевский хлопнул себя по лицу. «Ну, почему, когда надо действовать быстро, все так копаются?» - подумал он, махнув рукой в сторону стены. Гоголь, быстро натянув белье, выбежал из комнаты. Столкнувшись в коридоре с Гончаровым, он снова покраснел и побежал к себе через весь коридор.       Достоевский оделся за пару минут, а вот Николаю потребовалось гораздо больше времени. К тому же мешающиеся волосы надо было заплести в косу, пусть и на скорую руку. Такая трата драгоценного времени еще сильнее разозлила Достоевского. Он схватил Николая за руку и, не дав ему закончить прическу, потащил из комнаты вниз. Из окон гостиной, которые выходили на лужайку, было видно человек пять, притаившихся возле кустов. Прекрасное зрение Фёдора позволяло отчетливо разглядеть их. Из окон кухни же было видно еще человек десять. Если Гончаров не ошибся, где-то затаились еще несколько.       Из толпы, что притаилась под окнами кухни, выделился один юноша и подошел к самой двери. Он словно и не боялся получить пулю в голову. Невысокий, тонкий, как девушка, он стоял с гордо поднятой головой и, хотя в темноте и не было видно, с надменным, холодным взглядом. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, прикрывала широкополая шляпа, один край которой украшало большое перо.       Выйдя вперед, юноша заговорил.       - Ты лишил жизни одного из нас, - прозвучал в тишине злобный голос, - теперь мы пришли отплатить тебе тем же!       - Это Чуя! – Воскликнул пораженный Николай.       - Ты их знаешь? – Удивился Гончаров.       - Да. Вернее некоторых.       - Чего им от нас нужно? – Недоумевая, спросил он.       - Убить меня за то, что я помог Осаму Дазаю, - спокойно ответил Достоевский.       - Что?       - Потом объясню. Сейчас нужно придумать, что делать.       - Сражаться бесполезно, - произнес Николай, - их слишком много. Иван, трое могут встать у окон так, чтобы вместе охватить всю территорию?       - Нет. У дома много слепых зон – мы станем легкой мишенью!       - Можно попробовать закрыть эти зоны наглухо, чтобы оборонять только видимое пространство?       - Тоже нет. Да и окон слишком много, а выбить их раз плюнуть!       - Можно уйти через подвал, - произнес Достоевский.       - Это где? – Озадаченно спросил Иван.       - Ты не знаешь этот ход. Я никому о нем не говорил.       - Достоевский! - Громко крикнул Накахара, - У тебя пять минут. Решайся! Либо выйди к нам, как мужчина, либо оставайся, как крыса в норе! Но учти – через пять минут мы подожжем это поганое место, если ты не появишься!       - Вот сволочь, - прошептал Фёдор.       - Но мы же можем ему объяснить все! – Воскликнул Николай.       - Думаешь, он станет слушать?       - Попытаться стоит.       - Они с Осаму были близки? – Неожиданно спросил брюнет.       - Д-да… Они, ну, ну… Были. Очень.       - Понятно. Ты бы стал слушать убийцу своего возлюбленного, если он начнет оправдываться, когда ему угрожают жестокой смертью?       - Наверное… нет.       Достоевский повернулся к окну.       - Выходите через маленькое окно под лестницей. Откроете его, отодрав панель от стены. В конце коридора будет рычаг. Потяните вниз, тогда выйдете из дома. И бегите отсюда как можно быстрее.       - А ты?! Только не говори, что ты примешь их условия!       - Не твое дело.       - Федь!       - Заткнись и вали. Времени у вас нет!       - Ты думаешь, что мы оставим тебя? – Вмешался Гончаров, - Тогда ты совсем больной.       Достоевский отошел от окна и направился к двери.       - Если не хотите моей смерти – убирайтесь уже отсюда! – Его голос уже срывался на крик. У них оставалось две минуты, - Я выберусь. Обещаю. Только дайте мне время. А сейчас бегите. Не подводите меня!       Николай колебался, но Иван, знающий, как быстро этот демон может придумывать самые безумные и безотказные планы, потянул Гоголя за рукав к лестнице.       - Подожди! – Едва не закричал тот, - Мы же не бросим его! Как ты можешь?       - Молчи и делай то, что он говорит. – Иван грубо притянул парня к себе, - Если будешь распускать слюни, не только мы, но и господин окажется в беде.       Он отодрал от стены панель. За ней оказался темный коридор, в котором, казалось, поместится только ребенок. Грубо пихнув сопротивляющегося Николая внутрь, он полез сам. Было темно, идти приходилось, опираясь рукой о стены. Но, слава Богу, туннель был коротким. Больно ударившись головой, Николай понял, что они у выхода. Он быстро нашел рычаг и потянул его вниз. Тихий скрип оповестил их о том, что дверца поддалась. Они оба с силой рванули рычаг, и за отъехавшей наверх дверью открылся вид на лес. Над верхушками деревьев светила яркая луна.       - Шевелись! – Подтолкнул Николая в спину Гончаров и вышел следом.       Николай бросился было бежать к Достоевскому, но бдительный Иван удержал его за руку. Отрицательно покачав головой, он приложил палец к губам, прося вести себя тихо, и поспешил в сторону главного входа.       Вздохнув, Фёдор взялся за ручку двери и вышел из дома. Лицо охватил холодный ночной воздух, свежесть успокаивала поднимающееся волнение. Из темноты отчетливо выделялись силуэты людей, не сводящих с Фёдора внимательных взглядов. Накахара, злобно усмехнувшись, тоже пристально глядел на Достоевского. А тот, словно и нет смертельной угрозы, спокойно, даже расслаблено стоял перед ними.       - Не думал, что такая крыса, как ты, могла выползти из своего убежища. -       Презрительно прошипел Чуя, - Я уж думал, что мы сможем насладиться твоими криками в огне.       - Ты хотел, чтобы я вышел. Вот же я, перед тобой, малыш. Что дальше?       Спокойный, мягкий голос Достоевского резко контрастировал с яростным криком Чуи. А шутка на счет его роста не только задела самолюбие, но и еще больше ранила сердце. Воспоминания о том, как Осаму подкалывал его этим, закрались в душу, вызывая очередной ураган боли.       - Ты убил одного из нас, - Накахара тщетно старался сдерживать чувства, - теперь мы заберем твою жизнь!       - Попробуй.       Чуя скрипнул зубами. На лице отразилась маска гнева. Удержав очередной всплеск чувств, он крикнул:       - Взять его!