Пандемия

      Юноши пробирались сквозь чащу леса в темноте. Ветки иногда больно хлестали по лицу, но они не останавливались, продолжая бежать, ведь сейчас вновь на кон поставлена их жизнь. В темноте леса, чьи ветви скрывали восходящее солнце, тропинок было совершенно не разобрать. Бежать приходилось по непротоптанной земле; иногда ноги запинались о камень или ветку. Раненный Гоголь приглушенно вскрикнул, когда толстая ветка больно вонзилась в раненую ногу, оставив занозу. Потеряв равновесие, Николай упал на землю. Он тут же попытался вскочить снова, но растерзанная нога болела и кровоточила просто адски. Достоевский остановился и обернулся на Николая. Увидев, в каком состоянии его друг, он поспешил к нему.       - Идти можешь? – Спросил Фёдор, присев на одно колено рядом с Николаем.       - Н-нет, - голос юноши чуть дрогнул.       Фёдор молча поднял парня за локоть. Поддерживаемый сильной рукой Достоевского, стоять Николай мог. Но при первой же попытки идти невыносимая боль пронзила ногу, и Гоголь снова упал.       - Тшш, все будет хорошо, - тихо произнес Достоевский, помогая юноше сесть удобнее, - потерпи немного.       Чуть выше ступни из ноги Николая торчала заноза. Хоть она и была небольшая, но вошла глубоко.       - Держи, зажми зубами, - Достоевский поднес к губам Николая свою накидку.       - Федь… Не надо.       Спокойно, но устало улыбнувшись, Фёдор приблизился к лицу Николая. Поцелуй вышел медленным, слишком мягким, коротким. Отстранившись, Достоевский задержал взгляд на лице Николая и заставил его прикусить кусочек плаща. Вновь склонившись над ногой юноши, Фёдор зажал между пальцами торчащий из раны конец занозы и резко дернул. Гоголь закричал; ткань приглушила шум. По подбородку Николая стекла кровь. Оставив алую полоску, капелька упала и затерялась во тьме.       - Ты в порядке? – спросил Достоевский, убирая окровавленную ткань изо рта Николая.       - Д-да, - от сильной боли голос юноши дрожал, хоть Гоголь и старался это скрыть, - идти могу.       - Подожди, - остановил его Достоевский, - сначала надо рану перетянуть.       Из кармана Достоевский достал небольшой кусочек веревки. Для перевязки он, конечно, подойти не мог бы, но в качестве жгута вполне сгодился. Затянув веревку чуть выше раны и остановив этим кровотечение, Фёдор помог Николаю подняться на ноги.       - Идем.       Дальше они пошли намного медленнее: бедному Николаю пришлось преодолевать дикую боль в ноге.       Солнце уже поднялось над темными кронами деревьев, а они еще даже не вышли из леса. Фёдор мягко взял Николая за руку.       - Давай я помогу.       Достоевский прибавил шаг, не отпуская руки Николая, помогая ему идти быстрее. Ногу словно прожигало огнем до кости, боль стала ощутимее, но, поддерживаемому сильной рукой друга, юноше идти было все же легче, чем полагаясь лишь на свои силы. Когда звуки погони стихли в дали, а солнце высоко поднялось в небе, юноши, наконец, вышли из тени леса.       - Идем, осталось немного.       Они почти пришли. До той поляны перед их домом, на которой прошлой ночью они защищались от нападения шайки Накахары, оставалось около километра, может, чуть больше. Но это пусть и небольшое расстояние им предстояло преодолеть за полчаса, не дольше, иначе на столь открытой местности их быстро поймают. И повезет, если сразу убьют.       Но вот уже виден и сад возле дома. Они побежали по тропинке, что вела к воротам, миновали засохшие клумбы с уже увядшими осенними цветами и, наконец, оказались у входа. Крыльцо у двери, трава, тропинка, дверь - все было залито кровью - остатком вчерашней драки. Трупов не было - люди Накахары подобрали своих павших.       От этого месива Николая начинало тошнить. Куски мяса, чьи-то окровавленные конечности так и валялись на крыльце. Даже Достоевский, борясь с желанием очистить желудок, отвернулся от этого зрелища.       - Боже, Коля, скорей сюда!       Достоевский побежал по тропинке, что вела к саду. Среди увядших цветов лежало чье-то тело. Светлые волосы разметались по земле. Николай замер на ступенях дома. Даже издали было понятно, чье это тело. На траве черным пятном растеклась кровь. На трясущихся ногах Гоголь подошел к мертвому юноше. Склонившийся над ним Достоевский закрывал себе рот рукой. Но Николай не мог отвести глаз от другого: ноги Ивана были словно съедены. «Интересно, кем? – Подумал Гоголь с горечью, - Волки постарались или Проклятые? Хотя, судя по следам – все-таки Проклятый!»       - Его надо похоронить, - тихо произнес Фёдор и поднялся на ноги. Внешне он выглядел уже спокойным, но покрасневшие от сдерживаемых слез глаза выдавали его состояние.       - Успеем? – Так же тихо спросил Николай.       Наклонившись, Гоголь развернул Ивана лицом к небу и, дав ему последнюю возможность увидеть взошедшее солнце, закрыл глаза.       - Покойся с миром, - подавленно произнес Николай.       Его взгляд упал на грудь покойника. Прямо у сердца оказалась рана. Огнестрельное! Николаю вспомнилось, как он побежал к Фёдору, пытаясь защитить любимого, вспомнилось, как Иван ни с того ни с сего толкнул его в спину, как он больно ударился о землю и, кажется, даже разбил лицо. Сейчас ему стало понятно, словно на память пролился дневной свет, зачем Гончаров толкнул его тогда. Принял на себя пулю, предназначенную абсолютно чужому для него человеку! Зачем? Об этом Николай мог только догадываться, да и то смутно!       - Мы вернемся за ни, когда убедимся, что погоня отстала, - спокойно сказал Фёдор, - Согласен?       - Конечно. Тело нужно предать земле. Это обязательно.       - Эй, вы двое!       Неожиданно раздавшийся в тишине крик напугал и Николая, и Фёдора. Не оглядываясь на его источник, они побежали в сторону сада, что своими ветвями мог скрыть их от врагов.       - Это Чуя! – На бегу произнес Достоевский.       - Чуя?! – Задыхаясь ответил Николай, - Я думал, что он погиб от твоего яда!       - Черта с два! Я разглядел его, когда он окликнул нас.       На ответ Николаю не хватило сил. Они бежали так быстро, как могли. Вернее, Достоевский подстраивался под темп раненого Гоголя, стараясь подгонять его своей скоростью. Видя, что юноша на пределе, он вновь схватил его руку и больше не отпускал, помогая бежать.       Всего с одной остановкой они добежали до задних ворот, ведущих прочь из сада, и снова скрылись в лесу. Николай упал без сил на колени.       - Федь, - только и смог выдохнуть он.       Достоевский резко поднял его на ноги.       - Скорее!       Послушавшись друга, Николай крепче сжал его руку в своей и побежал следом. Не зная, куда, Достоевский вел Николая через лес, пытаясь ориентироваться на бегу в почти незнакомых местах. Неожиданно в голове всплыло воспоминание. Ему вдруг пришло в голову, КУДА им бежать! Он резко развернулся, дернув Николая за руку, и, продираясь сквозь колючие ветви шиповника, понесся к единственному здесь месту, что могло приютить их.       - Федь, - задыхаясь от быстрого бега проговорил Гоголь, - Федь, куда мы?       - Есть одно место. - Ответил Фёдор; его дыхание прерывалось после каждого слова, - Скорее!       Ветки исцарапали обоим лица до крови. Достоевский, раздвигая кусты, разодрал ладони, раны на телах юношей еще ныли, но боль, столь сильная и постоянная, уже почти не чувствовалась. И хотя приходилось бежать на предельной скорости, Фёдор понимал, что они уже рядом, что почти спасены.       Вот уже показалась скала, на самом верху которой чернела пещера. Они практически спасены! Но до спасительной тени пещеры оставалось еще каких-то пятьдесят метров по лесу и метров пять вверх по скале.       - Ты первый! – Крикнул Николаю Достоевский, едва они добежали до подножия скалы.       Оглядевшись, Николай ухватился за выступ и полез наверх. Это оказалось не сложно, но на высоте двух метров не оказалось ни единого места, за которое можно было ухватиться. Гоголь вопросительно взглянул вниз на Достоевского, но тот лишь молчу мотнул головой в сторону.       - Федь, тут не за что зацепиться, - устало произнес Николай.       - Прыгай и лезь по дереву.       - Что?!       - Прыгай!       Николаю пришлось послушаться. Но до спасительного дерева, на которое указал Фёдор, оказалось не меньше полутора метров.       - Я не смогу.       - Сможешь. У нас нет выбора.       Николай посмотрел на ветку. Она медленно покачивалась на ветру. И тут его осенило. Надо ухватиться за нее только тогда, когда она качнется в его сторону. Предательский ветер тут же утих, стоило Николаю собраться с силами. В памяти всплыли строки какой-то старой песни, услышанной еще ребенком, давно позабытой… «Ветер, брат ты мой, ветер, за что осерчал? Хороню в себе боль и венчаю печаль». Николай горько усмехнулся. И тут вновь налетел ветер, словно извиняясь за задержку. Ветвь сильно качнулась в сторону, и Гоголь прыгнул, в последний момент цепляясь за грубую кору. Кожа на ладонях треснула, потекла кровь, но Николай продолжал цепляться за эту последнюю надежду.       Наконец получилось залезть по ветке на само дерево, и ноги почувствовали прочную опору под собой. Николай радостно посмотрел вниз. Достоевский ловко перебирался с уступа на уступ, оставляя на каждом кровавый отпечаток. У Николая защемило в груди от вида его окровавленных ладоней. Оказавшись на последнем выступе, Достоевский качнулся в сторону и, отцепившись, словно кот, прыгнул на ветку. Он ухватился за дерево, но растерзанные ладонь отказывались держать его. Он соскользнул вниз, но тут же ухватился снова, цепляясь крепче.       - Давай руку! – Крикнул ему Николай, протягивая ладонь.       Достоевский протянул ему руку на встречу, но вторая рука, против воли, разжалась, выпуская ветку.       - Федя!       Достоевский соскользнул с дерева, упал на землю, ударившись головой. На мгновение он потерял сознание, по телу разлилась боль, будто бы каждая кость ломалась, в глазах плясали искры. До слуха донесся испуганный голос Николая, кричавшего его имя. Пошевелиться получилось не сразу. Конечности просто не слушались. Наконец удалось встать. В голове шумело, словно он попал в поток бурной реки. Поднявшись на ноги, Фёдор тут же рухнул на колени, разбивая их в кровь. Голова не прояснялась, все плыло перед глазами.       - Федя! – Вновь крикнул Гоголь, - Сейчас.       Николай попытался слезть, но Достоевский остановил его, махнув рукой.       - Нет, - хрипло выдавил он, - Сиди.       «Демон», - который раз промелькнуло в голове Николая. Уняв головокружения, Достоевский поднялся на ноги и не упал. Сознание, наконец, прояснилось, и юноша уверенно шагнул к скале. Слегка шатаясь, он вновь сжал выступ пальцами и, подтянувшись, ухватился второй рукой за следующий. Фёдор вновь взбирался по скале. Налетевший ветер откинул черные волосы назад, в этот момент Фёдор поднял голову и взглянул на Николая. В свете взошедшего солнца фиолетовые глаза привычно блеснули красным, но не это заставило Гоголя замереть на месте в оцепенении. На лице Фёдора словно застыло выражение уверенности в себе, в своих силах, в том, что он может все. Абсолютно все. «Бог», - мелькнула и сразу же пропала мысль.       Достоевский взглянул на дерево. На нем остались следы его крови. Он выждал момент. Ветвь, подхватываемая порывами ветра, качнулась в его сторону, и Фёдор прыгнул, снова хватаясь за нее. Ладони снова пронзила боль, но Фёдор удержался, подтянулся и переставил руку выше. Наконец, они оба были на дереве.       - Ты как? – Спросил Николай дрогнувшим от волнения голосом.       - В порядке.       Фёдор поднял голову и посмотрел наверх.       - По дереву вверх, по одной из веток переберемся на скалу. Там пещера, в ней и спрячемся.       Он взглянул на Николая.       - Сможешь?       Тот лишь кивнул. Достоевский, цепляясь за ветки, полез выше. Дерево оказалось на удивление прочным. А ведь казалось, что от старости оно готово развалиться при малейшем движении. Через пару минут они достигли верхних веток.       - Отсюда будем прыгать.       Николай взглянул вниз, но тут же поднял голову. От земли их отделяло несколько метров падения, почем падения с дерева, острые ветви которого проткнут человека насквозь.       - Готов? Не смотри вниз и делай то, что делаю я. Понял?       Гоголь снова кивнул.       Фёдор встал на ноги, балансируя на достаточно тонкой ветке, и медленными шагами подошел к ее краю. Выступ скалы, на котором чернела пещера, оказался от него где-то на два метра вниз, но и это крошечное расстояние было опасным. От края ветки, на котором стоял юноша, до скалы оставалось еще метра три в длину. А под ними метров семь, восемь до земли! Это был прыжок на смерть. Сейчас любая ошибка стоила жизни. Но ведь Достоевский делал это не единожды, верно. Но даже он не мог быть уверенным, что от времени дерево не раскрошится под ним или под Гоголем, что они не разобьются о какой-нибудь камень, неизвестно чем занесенный в пещеру. Он ни в чем не мог быть уверенным, но иного хода-то не оставалось.       Вздохнув, Фёдор прыгнул. Приземлившись на ноги, он, обхватив руками колени, перевернулся и, пролетев еще метр, уперся рукой в землю, замерев на одном колене. От волнения дыхание сбилось, но Фёдор его выровнял и спокойно поднялся. Вся его поза показывала уверенность в себе, будто он не прыгнул сейчас через пропасть, боясь разбиться, словно и нет смертельной опасности, что готова вот-вот настигнуть их сзади и таится впереди! Фёдор всегда таким был: все его манеры говорили о том, что в его жизни не место спокойствию, но и отступать он не намерен никогда.       Он взглянул на Николая. Тень пещеры частично скрывала брюнета, но и смутных его очертаний хватило Николаю, чтобы увидеть этот прыжок.       - Теперь ты. Я уверен, что ты справишься, - крикнул Достоевский и отошел глубже в тень, освобождая юноше место.       Шумно проглотив слюну, Гоголь встал на ноги на шатающейся ветке и подошел к ее краю. Дерево не трещало и не крошилось под ним – уже хорошо, хотя от этих покачиваний на ветру и скрипа хотелось поскорее оказаться уже на другой, более прочной стороне. Сосредоточившись, он прыгнул, перелетел через край ветки, землю, что была видна внизу, передний край скалы и, слава Богу, оказался на ней. Ступни больно ударились о камень, раненую ногу вновь пронзила адская боль, и Гоголь, потеряв равновесие, свалился на руки Фёдора.       - Ты молодец, - шепнул ему на ухо Достоевский, помогая подняться.       - Ты выглядел восхитительно! – Воскликнул Гоголь, едва встав на ноги, но не отпуская руки Фёдора, прижимая ее к себе.       - Ты не устанешь это повторять? – С усмешкой осадил его Достоевский, - Пошли, надо закрыть дверь.       - Дверь?! – Удивленно повторил Николай, но Фёдор лишь мягко вынул свою руку и направился к краю пещеры.       Обшарив руками стену, он нашел какой-то камень, вынул его и, наклонившись, вставил в другое место. Когда камешек полностью слился со скалой, Фёдор пнул его носком сапога, запихнув глубже. Это привело в действие очередной хитрых механизм. Гоголь замер, наблюдая, как из скалы, будто из ниоткуда, медленно, бесшумно выдвинулся огромный камень, загородив собой проход.       - Надо смазать, - себе под нос шепнул Достоевский.       - Федя… - Остолбенело произнес Николай, - ты, конечно, гений, но, чтобы сделать такое, нужно быть если не Богом, то Дьяволом.       - Демона хватит? – Усмехнулся Фёдор, вспоминая свое прозвище.       - Хватит тебя.       - Давай разожжем костер, согреемся и ляжем спать.       - Костер… Но здесь же не хватит воздуха, да и из чего?       - Если бы это было так, - Достоевский шагнул в темноту, - я бы не предложил.       Через минуту из дальнего конца пещеры донесся его голос.       - Иди ко мне.       Николай послушно ступил в темноту. Если в начале пещеры еще был хоть какой-то свет, здесь же его не было совсем.       - Федь… - Николай в темноте, в незнакомом месте совершенно не мог ориентироваться.       Достоевский взял его за руку, заставив невольно вздрогнуть.       - Я здесь, - спокойный голос Фёдор прозвучал совсем рядом.       Николай почувствовал, как его потянули вперед. Он не сопротивлялся. Холодная рука Фёдора казалась столь прочной опорой, что даже с поврежденной ногой идти в полной темноте было совершенно не страшно.       Фёдор остановился. Николай услышал, как рядом бурлит поток воды.       - Федь, это река?       - Почти. Если придется пробираться здесь, будь осторожен. Это Москва.       - Москва?! – Неверяще воскликнул Гоголь.       - Тише, - Достоевский закрыл ему рот рукой, - Нельзя кричать. Да, это ее подземный ток.       - Как же столь огромная река еще не затопила эту пещеру?       - Это вопрос времени. Но… Ты же видел Москву, верно? Но то, что сейчас под нами, во много раз больше и во много стонет раз опасней. Поэтому прошу – будь осторожен.       Фёдор потянул его за руку, ведя назад. Гоголь позволил вести себя обратно. Достоевского он сейчас не видел, лишь чувствовал его изящную руку в своей. Неожиданно его губ коснулись губы Фёдора, а сам он оказался прижат к стене. Достоевский, мягко обвив его талию рукой, притянул к себе. Холодные губы скользили меж губ Николая, влажный язык проник внутрь, оглаживая десны. Свободную руку Достоевский опустил вниз, скользнув по талии, и сжал упругую ягодицу. Николай застонал в поцелуй.       Смутившись от такого напора, он не знал, как ответить. Тонущий в наслаждении разум не выдал другой идеи, кроме как закинуть руки парню на шею, отвечая на поцелуй и позволяя тому делать все, что угодно.       Зубы Фёдора сжались на нижней губе кусая почти до крови, и Николай, не зная, как сопротивляться, потерял остатки контроля. По телу прошла дрожь, и Николай почувствовал, что собственный член пульсирует от возбуждения. Ему бы стоило удивляться, как он, мужчина, позволяет так легко возбудить себя, но с Достоевским любой контроль был бесполезен. А если ты еще и влюблен в него…       Мысль оборвалась в самом начале. Фёдор, прижимая Николая к себе, потерся о его пах, чувствуя, что готов взять его прямо сейчас без всякой растяжки.       - Федь, - задыхаясь произнес Николай, когда Достоевский переключился на его шею, - я люблю тебя…       Фёдор поднял голову. Хоть в темноте Николай и не мог ничего разглядеть, но он чувствовал тот изучающий взгляд Достоевского.       - Знаю. Я тоже, - горячее дыхание опалило губы Николая, - люблю тебя.       Фёдор впился в губы юноши, целуя еще более жадно и грубо, чем раньше. От этих слов у Николая перехватило дыхание, в груди словно обожгло огнем. Но это была не привычная боль. Сердце билось столь сильно, что в голове начинало шуметь, но Николай ни за что бы не расстался с этим восхитительным чувством.       Фёдор переместил руку, отпуская наконец ягодицу, и сжал чужой член. Николай разорвал поцелуй и выгнулся, подставляясь под прикосновения. Достоевский продолжил целовать шею, массируя рукой чужой пах. У самого внизу тянуло и жгло, но показывать этого он не собирался. Прикусив шею, Фёдор расстегнул чужие брюки, стягивая их вместе с бельем. Рука мягко скользнула по стволу, заставив Николая застонать, прижимаясь к скале.       - Федя, - сквозь стоны и сбитое дыхание проговорил Николай, - я хочу…       Фёдор сжал ствол, мешая договорить. С хитрой улыбкой, скрытой за тьмой, он любовался видом Николая. Ночному зрению Достоевского не позавидуешь. Если б Гоголь знал, что, в отличии от него, Фёдор все прекрасно видит, умер бы со стыда.       - Чего хочешь? – Томно выдохнул Достоевский, наклонившись к уху юношу.       - Ах, тебя, - задыхаясь прошептал Николай.       Фёдор улыбнулся. Развернув Николая к себе спиной, он больно сжал его ягодицы. Да слуха донесся стон юноши: болезненный, но довольный.       - Меня хочешь? Хорошо, я возьму тебя. - Шептал пошлости Фёдор, проникая пальцем внутрь, - А ты будешь делать все, что я захочу. – Второй палец проник в сжатый анус, заставив Николая выгнуться. Вторая рука быстро двигалась по члену, мешая думать, - Чувствительный… - Фёдор провел пальцем по головке, невесомо массируя уретру. Гоголь громко застонал, - Тебя так легко заставить стонать.       Посчитав, что и такой растяжки хватит, Фёдор вытащил пальцы и развернул юношу к себе. Достоевский расстегнул пуговицы на своих брюках, но Николай, опустившись на колени, сам начал раздевать парня. Рука Фёдора мягко легла на голову Гоголя, поглаживая волосы, но тут же сжимая их в кулак.       - Ты же будешь умницей? – Произнес Фёдор, когда его брюки оказались на полу.       - Д-да.       В темноте Николай не мог ориентироваться, но Достоевский подтолкнул его голову к своему члену, заставляя коснуться губами. Николай послушно лизнул ствол, поднимаясь выше, и взял его в рот. Достоевский помогал ему двигать головой, насаживая на себя за волосы. Дышать стало почти невозможно, но отпускать Достоевский явно не собирался, заставляя двигаться быстрее, глубже. От этой властности, от такого жестокого Николай заводился еще сильнее, позволяя делать с собой все, что угодно. Руки Николая сжались на бедрах Фёдора, мягко оглаживая бледные худые ноги.       Когда Достоевский наконец отпустил Гоголя, тот отпрянул как-то недовольно, словно хотел еще. Но Фёдор сам хотел большего. Он как-то слишком резко поднял Николая на ноги и грубо толкнул к стене. Потянул юношу за собой прочь из этой кромешной тьмы. Они оказались в передней части пещеры; в ней было немного света, что исходил из-под выдвижного камня. И в этом свете оказались видны и красное мокрое от пота и слез лицо Николая, и покрасневшие ягодицы, и растрепанные светлые волосы. Николай взглянул на Достоевского. Фёдор уже снял рубашку и оказался теперь совершенно обнажен.       Фёдор грубо прижал его к стене и поцеловал в губы. Он торопливо стягивал с юноши рубашку, оставляя совсем голым, прижатым к холодной стене. Гоголь, закинув руки Фёдору за голову, трепал его волосы, позволив кусать свои губы, трогать член, грубовато ласкать ягодицу. Дышать почти не получалось, в груди уже жгло, но вот Достоевский, на секунду отстранившись, потянул Николая вниз и, навалившись сверху, вновь впился в горячие губы юноши. Под весом Фёдора, пусть и небольшим, нельзя было ни вдохнуть, ни выдохнуть, но Николай готов был задохнуться, лишь бы Достоевский не отпускал его, продолжая причинять эту сладкую боль.       Легко скользнув рукой между ног, Фёдор раздвинул их, сгибая в коленях, потерся головкой об анус и мягко толкнулся. Николай застонал от боли, прикусил губу, но жжение тут же сменилось удовольствием, пусть и немного болезненным. Обвив руками талию Николая, Фёдор толкнулся снова, входя полностью. Вцепившись руками в плечи Достоевского, Николая, зажмурившись, сжался внутри, чувствуя резь уже отчетливее. Стало действительно больно, но Фёдор, улыбнувшись, начал медленно двигаться.       Откинув голову, позволяя волосам спадать назад, Гоголь стал двигаться навстречу. Боль быстро прошла, пусть и не полностью, зато удовольствие расплылось по телу яркими красками. Жар скручивался внизу тугим жгутом, а член пульсировал так, что становилось больно, но только рука Николая потянулась к нему, Фёдор перехватил оба запястья юноши над головой.       - Нет, - улыбаясь, шепнул он.       - Федь, больно!       - Нет, - голос Фёдора прозвучал строже.       Гоголь вскинул зад, сгорая от желания. Но Достоевский делал, что хотел. Больно впившись пальцами в ягодицу, Фёдор стал двигаться быстрее. Искусав шею Николая до капелек крови, губы Фёдора скользнули вниз, оставляя беспорядочные поцелуи на груди.       Продолжая держать запястья одной рукой, второй рукой он скользнул вверх, проведя рукой по соску. Сжимая, выкручивая нежную бусину, облизывая, втягивая губами вторую, Достоевский наслаждался стонами юноши под ним, его красным лицом, этим выражением, что было сейчас на нем. Николай жмурился от боли, сведя брови, из искусанных губ, плотно сжатых, тут же срывались стоны. От возбуждения сносило крышу. Изнывающий без ласки член откликался болью на каждый удар сердца, словно вся кровь проходила через него. Не в силах сдержать или ослабить возбуждение, Гоголь ерзал, дергая ногами, сбиваясь с ритма, но отпускать его руки Фёдор не хотел. Зад тоже ныл – все-таки лишение девственности оказалось, хоть и приятным, но болезненным.       Рука Феди, все такая же холодная, невесомо скользнула вниз по животу, и пальцы сжались, обхватывая ствол Николая. Громко ахнув, Николай распахнул глаза. Из-под длинных ресниц виднелись прозрачные капельки слез. Улыбнувшись, Достоевский увлек юношу в развязный поцелуй, срываясь на быстрые, грубые толчки. Николай, задыхаясь, стонал в поцелуй, толкался в руку, громко вскрикивая при каждом шлепке о ягодицы.       Впившись пальцами в бедра Николая, Достоевский входил резко и грубо, быстро, совершенно не следя за темпом. Входя полностью, он несколько раз коснулся простаты. Николай, получивший возможность (или необходимость) ласкать себя сам, срываясь на крик каждый раз. И Фёдору приходилось затыкать его поцелуями, чтобы их не услышали. После очередного толчка по простате, Николай, хрипло простонав в губы юноши, обмяк в его руках, вязкая жидкость, пачкая живот, стекла на землю. Подхватив парня за бедра, Фёдор грубо толкнулся еще несколько раз и, выйдя, улегся на груди Николая.       Придя в себя, Гоголь повернулся к своему возлюбленному и притянул к себе.       - Федя… - неуверенно начал он, но тот оборвал мысль.       - Давай просто поспим, а обсудим все завтра, хорошо.       Николай кивнул, и Достоевский, притянув юношу к себе, укрыл обоих своим плащом. Прижимаясь к Достоевскому, юноша понимал, что то, что между ними произошло – пусть и неправильно, неестественно, но связало их точно. Как бы он не хотел поговорить об этом, пришлось послушаться заснувшего Фёдора и ждать до утра. Задумавшись о том, как изменятся теперь их отношения, Николай, лежа на холодном полу, умудрился уснуть.       Тихий звук, раздавшийся где-то внизу, разбудил юношу. Словно его кто-то издалека позвал по имени. Привстав на локте, Николай сонно посмотрел в сторону закрытого входа пещеры. Казалось, звук шел оттуда. Подумав, что ему приснилось, Гоголь снова лег, но звук повторился.       Подскочив на месте, Николай ошарашенно вгляделся во тьму. В их убежище никого не оказалось, но снаружи кто-то стоял. «Неужели нашли» - Подумал Николай, поднимаясь. «Не удивительно, Федя все ладони изодрал, столько крови натекло».       Голос человека снаружи был Гоголю знаком. Хорошо знаком. Накахара стоял у подножия скалы. Но как он выжил?! Остальные пали от яда Фёдора, им хватило малейшей царапины, но Чуя… Хотя не удивительно – Накахара всегда выделялся своей выносливостью и силой.       Одевшись, Николай осторожно посмотрел в щели между камнем и скалой. Невысокий юноша стоял внизу и, задрав голову, смотрел прямо на Николая. Казалось, он видит его, но разве в такой тьме можно различить хоть что-то?! Но вот в черноте неба разошлись облака, и луна, словно разорвав мглу, осветила землю голубоватым светом. Глаза Накахары блеснули белым. Точно также у Достоевского глаза светятся на солнце.       - Николай, надо поговорить, - крикнул Чуя. Его голос, хоть юноша и был ранен, звучал четко.       Николай молча смотрел на парня, понимая, что, спустись он, сразу же окажется в ловушке, ведь Чуя только и ждет, что мести за своего любимого.       - Ты не понял, - вновь раздался голос Чуи, - я хочу предложить ультиматум. Если твой друг найдет мне противоядие от того дерьма, которым измазал клинок, мои люди отстанут от вас и отпустят с миром. А если нет, то пеняйте на себя.       - Хорошо, - отозвался Николай, - я скажу ему.       - Впусти меня, - неожиданно попросил Чуя.       Николай, отойдя было от стены, метнулся к ней.       - Нет, нельзя! Вы с Федей убьете друг друга!       - Не волнуйся за это! Прошу, я здесь один, а проклятых, кажется, много. Ты меня знаешь, если я дал слово, то не нарушу.       Николай колебался. Если он впустит Чую, то подвергнет и себя, и Фёдора опасности, но Накахару он знал уже давно…       - Черт возьми! – Прошипел он себе под нос, - Ладно, давай руку.       Накахара, словно он был здоров и полон сил, вскарабкался по скале, по подсказке Николая залез на дерево и перепрыгнул к нему. В последний момент поймав юношу, которому при полузакрытом входе не за что было зацепиться, за руку, Николай помог ему влезть.       Обернувшись, он увидел Достоевского. Тот молча наблюдал за его действиями, опершись спиной о стену. Луч луны, пробивающийся в приоткрытую дверь, осветил мрачное лицо юноши. Спокойный, но злой, он так же молча перевел взгляд с Чуи на Николая. Гоголю захотелось в этот миг провалиться хоть в сам ад, лишь бы не видеть этого взгляда. Фёдор не обвинял его в предательстве. Он смотрел на него не больше, чем на идиота, совершившего роковую ошибку.       Удар, и Николай, отлетев, стукнулся головой о каменную стену. Чуя, столь легко откинув мешающегося Гоголя, одним прыжком достиг Достоевского. Тот пригнулся, уворачиваясь от ножа, резко выпрямился и схватил руки противника снизу. Накахара уступал в росте, но Фёдор в весе. Удар тяжелым ботинком в бок, и Фёдор оказался на полу. Шагнув ближе, Чуя понял, что сглупил: Фёдор ловко сбил его на землю ударом ноги и, вскочив, пнул в живот. Изо рта брызнула кровь. Хоть Фёдор явно порвал что-то внутри, сдаваться Чуя не собирался. Если уж и умирать, то унеся врага с собой.       Но первая попытка подняться на ноги увенчалась провалом. Руки дрогнули, и Накахара вновь свалился на землю. Чем и воспользовался Достоевский, ударив ногой еще раз.       - Проклятие! – Фёдор тут же отскочил, падая на колени.       Чуя усмехнулся. В свете луны в его руке сверкнула сталь, алая кровь, смешиваясь с серым порошком, коим был обмазан кинжал, закапала на землю.       - А ты думал, что я не отплачу той же монетой?       Чуя злобно взглянул на Достоевского.       - Это тот же?       - Да сейчас! Другой! И противоядия нет.       Чуя засмеялся. Смех юноши больше походил на лай и скоро перешел в кашель. Все же он и так был сильно ранен и, придя сюда, понимал, что здесь и умрет. Но пришел. И позаботился о том, чтобы убить Достоевского, отомстить за потерянного друга. Ведь Чуя ни на секунду не поверил, что Осаму упал со скалы и умирал, а Фёдор прервал его страдания. Он доверял своим людям. И, раз они говорят, что тот столкнул Дазая со скалы, а затем пристрелил, сводя счеты из-за Николая, значит, так и было.       Фёдор, усмехнувшись, пережал чуть выше раны, надеясь, что яд вытечет вместе с кровью, а дальше не пойдет. Но Чуя рассчитал все правильно: рана была столь неглубокая, что кровь почти не вытекала, а количество яда он явно подобрал так, чтобы смерть была медленной и мучительной, но неотвратимой.       Собрав остатки сил, Фёдор поднялся. Глядя в голубые глаза, в коих сквозила злобная усмешка, он шагнул к юноше. Ногу жгло, невидимый огонь уже охватил бедро и поднимался выше. Но Фёдор терпел. Подойдя ближе, он склонился над Чуей и поднял его голову за подбородок. Как бы тот не сопротивлялся, сил вырваться и откинуть чужую руку не осталось. Последний раз взглянув в глаза парня, Фёдор отстранился и ударил раненой ногой. Удар пришелся по голове, и Накахара без движения упал на холодные камни.       Достоевский развернулся и подошел к Николаю. У того от удара головой еще звенело в ушах и плыло перед глазами. Краем сознания Николай понимал, что происходило рядом, но ни встать, ни помочь он не мог.       - Коля! - Резкий окрик заставил юношу инстинктивно поднять голову. Фёдор выглядел для него сейчас размытым пятном, а в темноте разглядеть лица было практически невозможно, - Ты меня вообще слышишь?       Николай отрицательно покачал головой. Достоевский помог ему подняться. Встав на ноги, Николай почувствовал, что головокружение усилилось, а кровь еще сильней застучала в висках. Но вскоре это прошло. Едва в голове прояснилось, Николай взглянул на Фёдора.       - Федя, я…       Но тот не дал ему договорить, с силой ударив по лицу. Достоевский оставил лишь пощечину, ударив ладонью, как женщину. Гоголь замер, прижав руку к щеке.       - Прости.       Но Фёдор ударил снова, оставляя пощечину на второй щеке. Николай замер, глядя в пол. Боль от ударов была не столь сильной, чтоб заплакать, но чувство того, что от его тупости пострадал Фёдор и может теперь умереть, жгло сильнее. Закрыв пылающее от пощечин и стыда лицо руками, Николай прижался к стене, стараясь не заплакать.       - Надо уходить, - хриплый голос прозвучал мягче, - за нами придут.       Николай убрал от лица руки и взглянул на Достоевского. Тот был бледен, как мел. Кожа стала чисто белой хотя раньше казалось, что бледнее уже некуда. Фёдор, хоть и держался пока на ногах, но из последних сил. Гоголь подхватил юношу под руку, но тот отдернул руку. Правда от резкого движения в голове помутилось, и Фёдор, едва не упал, устояв лишь с помощью подхватившего его Николая.       - Пошли, - Фёдор шагнул в глубь пещеры, потянув Николая за руку за собой.       Но после первых же шагов тело, раненое, измученное напряжением и болью, с ядом в крови, перестало слушаться, и Достоевский, потеряв сознание, упал в руки Николая, едва успевшего его поймать. Гоголь осторожно уложил его на землю. Сапог оказался порван, и из раны, конечно, сочилась кровь, но ее было явно мало, чтобы вывести яд. Стянув сапог, Николай закрыл рот рукой, едва не вскрикнув. Голень опухла, а края раны чуть потемнели.       - Боже… - Прошептал Николай вслух, - Потерпи, милый!       Гоголь дрожащей рукой потянулся к своему кинжалу. Обработать его было нечем. Идти к реке? Больше ничего не оставалось: не грязным же лезвием… Поднявшись на ноги, Николай побежал в сторону Москвы. Ориентируясь в полной темноте по шуму воды, он подошел к самому краю. Опустившись на колени, он ощупью коснулся воды. Руку обдало ледяным потоком. Кожу словно обожгло холодом, но Николай, до боли прикусив губу, терпел. Тщательно вымыв и лезвие, и рукоять, Николай вернулся к Достоевскому.       Фёдор приоткрыл глаза и взглянул на подходящего юношу. Николай опустился перед ним на колено.       - Федь, надо отворить кровь – яд должен вытечь.       - Знаю. - Фёдор постарался присесть, - Давай.       Присесть Николай ему не позволил и, заставив лечь обратно, поднял опухшую ногу и согнул в колене. Молясь, чтобы яд еще не проник очень глубоко, Николай поднес кинжал к ране. Достоевский с невозмутимым лицом наблюдал за ним. Гоголь взглянул на юношу и растерялся в конец. Бледное, нет, чисто белое лицо с резко выделяющимися чертами, под глазами пала тень… Николаю стало страшно: что, если он сделает лишь хуже, если он излишне повредит ногу и та откажет, или крови вытечет слишком много, да и при лучшем раскладе Фёдору будет адски больно.       - Успокойся. - Мягко произнес Достоевский, сжав руку Николая своей; пальцы были холодны, как кусочки льда, - Главное – резко.       От стыда Николай едва не разревелся, но, прикусив губу, он взял себя в руки. Оборвав мысль о том, что не ему сейчас сомневаться и нервничать, Николай склонился над раной. И правда – каждая секунда на счету, а он собраться не может!       Осторожно обхватив рукой под коленом, Николай приставил острие к самому краю раны и одним резким движением провел вниз. Фёдор лишь тихо вздохнул. Брызнула кровь. Вместе с алой жидкостью вытекали желтоватые капли чего-то еще. Чего? Гной или яд? Если этой гной – значит яд уже успел просочиться в ближайшие ткани, а это было бы ужасно. Но, если вытечет хотя бы большая часть… Но так или иначе, а противоядие искать им придется. Противоядие? А от чего? Чем Накахара измазал свой клинок? Мысли скопом закружились у Николая в голове, но тот продолжал неотрывно следить за кровоточащей раной. И считать. Еще немного, - думал он, - еще несколько секунд. Лишь бы Достоевский выдержал, с его-то телосложением…       Неожиданно Николай вспомнил, как Осаму проболтался об одном японском растении, которое «его один хороший друг часто использует для изготовления яда». Значит, Чуя скорее всего его и использовал. Но так ли это? Он мог знать, что Осаму проболтался. Или не знает? Черт, но это была единственная зацепка!       Николай пережал рану повыше и замотал остатком того бинта, что Фёдор использовал, когда Николая ранил волк. Этот кусочек марли, конечно, не годился для повязки – только заражение вызовет, - но вместо жгута вполне вошел. Кровь остановилась. Надо промыть рану, так.       - Федя, ты как?       - В порядке, - хрипло выдохнул Достоевский, поворачивая измученное лицо к юноше.       Гоголь коснулся рукой его щеки – холодная. Слишком холодная для живого человека.       - Надо промыть рану и замотать чем-то. Иначе станет хуже.       - Река…       - Да. Идти сможешь?       Фёдор кивнул, и Николай помог ему встать. В голове все плыло, но Достоевский удержался на ногах. Удивительно. Николай в серьез задумался, человек ли перед ним. Глядя на Фёдора со стороны, он видел все ту же пусть не идеальную, но уверенную осанку, тот же взгляд, всегда направленный вперед, решительный. Всё те же уверенные движения. Спокойный, без напряжения, словно ему и не приходится преодолевать жуткую боль, Фёдор стоял рядом, готовый к любому ужасу, стерегущему впереди. Может, в него и правда демон вселился? Человек на такое не способен.       Стараясь не опираться на больную ногу, Достоевский пошел по хорошо знакомому туннелю в темноту. Николаю, замершему от размышлений о бесах и демонах, ничего не оставалось, как пойти следом. Он попытался поддержать Фёдора за руку, но тот даже не повернулся. Сгорая от стыда, Николай шагал рядом.       Вот ноги коснулись ледяной воды, и Николай, опустившись на корточки, попросил друга сесть. Без единого шороха Фёдор сел рядом, позволив Гоголю промыть еще опухшую ногу.       - Федя, - прошептал Николай, смывая кровь, - я знаю, что Чуя использовал для яда.       - И что же?       - Цветок один… Не помню название – сложное, но по виду найду. Яркий очень. Растет везде. Как противоядие сделать я тоже помню. Осаму рассказал.       - Осаму? Зачем ему выдавать чужие секреты?       - Ну… Он напился один раз… И ему стало скучно, вот и приперся ко мне тогда.       Фёдор усмехнулся. Выходит, что Дазай, сам того не желая, погубил предсмертную месть своего возлюбленного и подсказал, как спасти его врага.       - И что же нужно для противоядия?       - Я не все помню. Рецепт неимоверно сложный. Но есть книга одна. Она недалеко. Ты сможешь дойти до Кремля в таком состоянии?       Сквозь темноту Николай пытался разглядеть лицо Фёдора. Безуспешно. Зато Достоевский прекрасно видел и стыд, и заботу, и желание помочь, и вину, и глаза, так влюбленно смотрящие на него.       - Думаю, что да, - медленно ответил Фёдор.       - Прекрасно, - едва не крикнул Николай, вовремя вспомнив, что кричать здесь нельзя.       Отстранив руки юноши, Достоевский поднялся.       - Пойдем, мы пройдем через эту сторону.       Фёдор мягко обхватил своими ледяными пальцами мокрую и такую же ледяную сейчас руку Николая, ведя за собой. Ногу жгло, хотя жгло и все тело, но уже не так сильно. Кажется, большая часть яда вытекла вместе с кровью. И слава Богу.       - Только не касайся стен, - практически неразличимым шепотом произнес Фёдор, - здесь много камней, которые тревожить нельзя.       - Что это значит? - Столь же тихо спросил Николай, прижимаясь ближе к брюнету.       - Взорваться могут.       - Что?!       - Тшш, не шуми.       Некоторое время они шли в полном молчании. Их шаги заглушались шумом Москвы, бурлящей где-то совсем рядом. Иногда брызги долетали до лиц. Николай каждый раз вздрагивал от неожиданности и холода, а Фёдор спокойно шел рядом.       Шум воды усилился. Там, где они проходили, река, похоже, подступала к самым ногам. Из постоянно окатывало ледяными каплями, и Николай, шедший слева, переместился ближе к воде, несмотря на недовольный вздох друга. Но Гоголь не хотел, чтобы вода попадался на и без того замученного юношу.       Наконец рука немного отступила. Весь промокший, Гоголь порадовался тому, что на него больше не обрушивается ледяной душ. Но его радость прервал звук новых причуд красавицы-Москвы. Неожиданно Николая с ног до головы окатило несколькими десятками литров воды, пены, чего-то скользкого и противного – водоросли. Запутавшись в липких, скользких и колючих растениях, Николай едва не свалился в вспененную под ним реку. Фёдор едва успел поймать его за руку, и в тот же момент их обоих сбила с ног новая волна.       Вода откинула их к стене, но Николаю показалось, что он упал в огонь. Крик Достоевского дальним шумом повис в воздухе. Лицо обдало жаром, затем огнем. Николай закричал, не в силах терпеть огонь. Прогремел взрыв, обоих откинуло в ледяную воду, осколки камней впились Гоголю в лицо, руки, шею. Ледяная вода окутала их с головой. Захлебываясь, не справляясь с волнами, Николай потерял Достоевского, упустив его руку. «Только бы он был жив», - набатом билась в голове мысль.