Пандемия

      Выплыть не удавалось, оба захлебывались ледяной водой. Руки от холода не слушались, сводило ноги. Бурные волны заливали нос, горло, глаза, уши. Юноши, уносимые стремительным потоком воды, оставались живы лишь благодаря редким вздохам, что удавалось сделать, периодически поднимая голову над водами.       - Федя!       Николай, которому пришлось пожертвовать вздохом, прокричал имя друга в темноту, не зная даже, слышит ли он. Но ответом ему был громкий всплеск ладонью по воде где-то впереди. Фёдор легче, значит, и уносит его быстрее. Николай с ужасом представил, что их ждет впереди, но больший страх охватил юношу, когда промелькнула мысль, что Достоевский испытает это первым.       Сквозь тьму где-то в противоположной течению стороне светилась часть стены. Могло показаться, что там был выходи наружу, но еще была ночь, а Николай прекрасно помнил, что, наткнувшись на стену, они потревожили камни. «Которые нельзя тревожить», - вспомнилась ему фраза Фёдора. Взрыв, ударной волной столкнувший их в реку, еще догорал желтоватым блеском там, далеко, а Москва уносила их прочь, возможно, на встречу гибели, возможно, мучительной.       Шум реки усилился. Словно она стала бурлить сильнее. Николай, проклиная все живое и мертвое, подумал, что они близки к водопаду или водовороту, но тут рука Достоевского схватила юношу и потянула его вверх. Николай почувствовал под ногами уступ и, встав на опору, наконец отдышался.       - Слушай внимательно, - Фёдор стоял рядом, но из-за оглушительного шума ему приходилось кричать, - Москва уходит под землю, но это единственный выход здесь. Дыши глубже, сейчас придется нырять. Не плыви, вода сама будет нести, но держи голову прямо, иначе можешь удариться. Течение будет невероятным! - Николай мог поклясться, что Достоевский сейчас улыбается – это было слышно по восторженной интонации.       - Когда почувствуешь, что тянет вниз – плыви изо всех сил наверх. Понял меня?       - Да, я понял, - Николай не мог оторвать взгляда от места, откуда слышался голос.       - Тогда вдохни несколько раз поглубже и ныряй за мной.       Достоевский, сделав несколько коротких вздохов, скользнул в сторону и скрылся в шуме воды. Гоголь ошарашенно замер, но, сделав еще несколько вздохов, задержал дыхание и бросился в воду.       Лицо, шею, руки, тело обдало волной колючих брызг. Но, проигнорировав эту, не самую сильную, боль, Николай расслабился, позволяя реке самой нести его вперед. Навстречу спасению, смерти или боли. Он не знал. Но, прислушиваясь к ощущениям своего движения, он продолжал надеяться, что если не ему, то хотя бы любимому уготовано спасение из этого кошмара.       Твердая рука в очередной (Николай уже не считал, какой) раз подхватила его за ворот рубашки и дернула вверх. В тот же миг ступни больно ударились о камень. В голову мгновенно пришло, что имел ввиду Достоевский, предупреждая плыть наверх, когда потянет вниз. Там был уступ! Огромная ступенька грозила раскрошить Николаю череп, столкнись он с ней по неосторожности.       Но тут страх от миновавшей опасности сменился ужасом перед новой: у Николая заканчивалось дыхание. В груди тотчас защемило, а живот скрутило судорогой. Горло жгло, болела голова, но Гоголь продолжал терпеть, стараясь расслабиться. Постепенно судорога угасала, но желание хлебнуть воздуха уменьшаться не собиралось. Николай надеялся на лучше, на спасение, на чудо Господне в конце концов! И Бог, кажется, услышал его молитвы. Николай почувствовал, как течение выбросило их в практически неподвижную воду, и тотчас же всплыл на поверхность.       Отдышавшись и оглядевшись, он увидел огромное озеро, в котором он оказался. Благо, оно было неглубокое, иначе бы Гоголю просто не хватило воздуха. Достоевский оказался рядом. Тронув вздрогнувшего от неожиданности юношу за плечо, он поплыл к берегу. Ближайшая земля оказалась всего-то в пятидесяти метрах от них. Николай был рад уже этому: до другого берега плыть бы предстояло не меньше сотни метров!       Едва Николай почувствовал под ногами дно, он бросился к Фёдору. Достоевский, отодвинувшись, не позволил ему поддержать себя за руку. Когда они оказались на берегу, а их телам больше не грозило утонуть, Николай бросился юноше на шею, прижимая к себе.       - Федя, прости! – Крикнул он, сжимая удивленного Фёдора сильнее, - прости! Мне жаль, что из-за моей тупости так получилось!       Фёдор неуверенно приобнял юношу в ответ.       - Ладно, хорошо все, только успокойся.       Николай тут же отстранился.       - Посиди здесь, выжми одежду, - он попытался улыбнуться, - а я разведу костер.       - Я пойду с тобой.       - Нет! Ты ранен, так что отдохни несколько минут. Понял? – Тон Николая не терпел возражений. Чем-то он напомнил Достоевскому его собственный, когда тот командовал.       Вздохнув, Фёдор согласился и, устроившись на песке, первым делом скинул свои драгоценные сапоги. Гоголь умчался в заросли деревьев и, набрав сухих веток, наскоро развел костер. Набрав хвороста и поленьев про запас до конца ночи, Николай сел рядом.       - Федь, давай поговорим?       - О чем? – Мягкий голос резко выделялся сквозь тишину поляны.       - Обо всем. Мы же друг о друге почти ничего не знаем. Сколько тебе лет?       Николай с интересом вглядывался в лицо любимого.       - 19.       - Что?! А если честно?       - Мне 19, Коль.       - Ты шутишь! Ты не выглядишь так молодо!       - Знаю. - Фёдор вздохнул, - А тебе?       - 23.       Достоевский повернул голову. Николай рядом с ним выглядел намного младше.       - А так не дашь больше 20.       Николай покраснел и отвел взгляд. Ему не верилось, что Фёдор намного младше, чем он, но Достоевский явно не лгал.       - Значит, тебе было около 14, когда все это началось?       - Да. Но мне пришлось уйти из города, так что вырос я не здесь.       - Но до 14 ты жил в Москве, верно?       - Да, с матерью и отцом. Но потом он умер, а мать заболела.       - Боже, она же не стала…       - Нет, она умерла от болезни, но не воскресла. Слава Богу.       - Как ее звали?       - Мария.       - Одну женщину, которая ухаживала за мной, звали так же. Семью я не знал. Мне говорили, что отец умер, когда я был совсем ребенком, и перед смертью он пожелал, чтобы меня отдали в другую семью.       - За что он так? – Достоевский, повернувшись, смотрел на Николая. Оранжевые языки пламени бросали нехорошие ответы на чересчур бледное лицо Фёдора.       - Он считал, что я бастард, что рожден от измены, - пожал плечами Николай.       Через секунду он добавил?       - Какая-то скотина, желавшая получить после смерти отца мою мать себе в жены, навешала ему лапши на уши. Но он был болен. А в бреду чего только не наговоришь! Но последнюю волю умирающего не могли не исполнить.       Рука Николая сжалась в кулак. Обратив на это внимание, Достоевский мягко положил холодную свою кисть, чуть сжимая кулак юноши. Но Николаю показалось странным, что пальцы Фёдора вдруг стали просто холодными в то время, как свои собственные все еще оставались ледяными.       - А твои родители любили тебя?       - Мать да. Отец был строгим, но это же отец.       - Знаешь, когда мне было восемнадцать, священнику, которому меня отдали на воспитание, пришлось уехать. Он, разумеется, взял меня с собой. Мы путешествовали по Азии, затем оказались в Японии.        - Тогда ты и встретил Осаму.       - Д-да, - голос Николая дрогнул, - но если б не он, то мы бы тогда не встретились!       Фёдор вздохнул.       - Когда мне было 14, а мать умерла, я отправился в Европу. Там был ужас. Но, - Фёдор положил голову на колени Николая и, устроившись удобнее, продолжал, - оставаться дома я не мог.       - Напоминало? – В интонации Николая почти не послышалось вопроса. В ответ Достоевский кивнул.       - Я вернулся примерно год назад.       - Мы тоже.       Фёдор устало провел ладонью по щеке Гоголя. Лицо мгновенно обожгло болью.       - Ты знаешь, что у тебя все лицо в крови?       - Что?!       - Тебя обожгло. Тогда, в пещере. При том взрыве.       Николай догадывался. В голосе Достоевского звучало спокойствие. Словно бы ему было все равно. От этой мысли у Николая защемило в груди. Он так подвел его? Да, Николай поступил глупо, он признавал за собой вину и существующую, и нет, но при мысли, что Фёдор его больше не любит, стало невообразимо больно.       - Федь, прости меня! – Николай прижал его ладонь к лицу, стараясь увеличить боль ожогов. Из глаз невольно брызнули слезы.       Рука Фёдора оказалась горячей. Непривычная теплота сменилась на неестественный жар.       - Коль, прекрати! – Фёдор пытался высвободить свою кисть, - Не делай так! Да отпусти же!       - Ты горячий… - Непроизвольно вырвалось у Гоголя, - Черт возьми! У тебя температура!       Достоевский наконец вырвал свою руку из хватки Гоголя.       - Ну, и?       - Но… Поспи. С рассветом пойдем в город.       Николай провел рукой по черным волосам и удобнее уложил Фёдора у себя на коленях. Закрыв глаза, Фёдор прижался к юноше, сухая горячая рука обхватила талию Николая, притягивая ближе. Достоевский почти не чувствовался в руках, будто бы ничего не весил. Николаю не понравилось, что друга била мелкая дрожь. Он дал себе слово найти сон-траву, когда тот уснет, и напоить ее настоем, чтоб хоть немного сбить температуру. Николай надеялся, что, отправившись на поиски сон-травы, сумеет найти и цветок-противоядие.       - Черт, и как же он называется? – Тихо произнес Гоголь себе под нос.       - Ты о том цветке? – Хриплый голос Достоевского звучал так тихо и так слабо, словно гаснувшая свечка.       - Федь, как ты себя чувствуешь?       - Больно, но ничего.       Фёдор слабо улыбнулся. В свете костра его лицо выглядело еще более бледным, чем было минуту назад. Бледность и температура… Боже! Ему совсем плохо!       - Поспи, а я попытаюсь сбить температуру, - Николай нежно провел рукой по черным волосам.       - Ладно.       Достоевский закрыл глаза, но спать ему не хотелось во все. Болела голова, грудь, раненую ногу словно жгло огнем. У Достоевского мелькнула мысль, что ногу можно и не спасти, и он не сдержал злобную усмешку. Заметив этот невольный жест, Николай вздохнул, продолжая гладить юношу по голове. Прерывать его и без того беспокойный сон не хотелось.       Фёдор приоткрыл глаза и посмотрел на Николая.       - Как ты собираешься сбить температуру?       Неожиданный вопрос поставил Гоголя в тупик.       - Я сон-траву найти хотел. - Смущенно ответил Николай, - Федь, тебе правда стоит поспать.       - Думаешь, я смогу уснуть? – В его голосе вновь слышалась злобная усмешка.       - Тебе лучше станет!       Фёдор приподнялся на локтях и, противясь попыткам Николая вновь уложить его, присел рядом.       - Я не смогу уснуть. - Тихо произнес он, - Сходи за травой, а со мной ничего не случиться, будь уверен.       - Л-ладно, - Николай не желал оставлять друга одного, но это было рациональнее, чем бросать его, пока он спал, - Я постараюсь поскорее.       Фёдор кивнул, и Гоголь, тяжело поднявшись, зашагал к лесу. Перед первыми деревьями он обернулся, Достоевский зачарованно смотрел на огонь. Легкий осенний ветер слабо колыхал пламя и вместе с ним темные волосы. Мертвецки бледный, с опухшей, окровавленной ногой и в не менее окровавленной мокрой одежде Фёдор оставался красивым. В груди защемило от мысли, что до такого состояния любимого довел он сам, и Николай поспешил на поиски.       В темноте травы казались черными, все до одной, но Николай знал – сон-трава ярко-оранжевая, ее даже ночью ни с чем не спутаешь.       - Хорошо бы еще цветок найти. – Шептал себе под нос Гоголь, - Как же он называется, черт возьми.       Деревья своими темно-синими кронами, переплетаясь, скрывали луну, но Николай шел вперед, продираясь сквозь мрак леса. Тьма покрывала всё, не было видно дальше двух шагов, но юноша был готов пройти и через пламень ада, если б это понадобилось любимому. Вот деревья начали редеть, и перед Гоголем открылась залитая серебряным ночным светом поляна. Ярко-оранжевая трава покрывала ее, блестя под луной от росы. Крупные капли предрассветной влаги казались жемчугом, мелкие – бриллиантами, рассыпанными по земле.       Все казалось сказкой. Так красиво в нашем гадком сером мире просто не бывает! Но, оказывается, и на нашей планете существует хоть что-то волшебное. Николай медленными, робкими шагами двинулся к поляне. Словно боясь спугнуть призрачное видение, осквернить столь прекрасное место, Гоголь замер на самом краю, не решаясь зайти дальше. Он протянул вперед руку, и ночной свет облил бледную кожу серебром. Теперь он без раздумья шагнул в круг поляны. Сначала внимательно осмотрев оранжевые листья и убедившись, что это – та самая сон-трава, осторожно набрал две горсти.       Поднявшись с колен, Николай еще раз оглядел такое прекрасное место, мысленно благодаря Бога за помощь. Печально вздохнув, сожалея, что он не художник и никогда не сможет запечатлеть этот серебряно-зеленый рай на века, он шагнул к тени. Но тут взгляд его упал на поломанный стебель. Цветок, что рос когда-то здесь, должен был быть крупным, с широкими лепестками, это видно по толщине стебля, и, возможно, красным, кроваво-красным.       От неожиданно пришедшей в голову мысли юноша едва не выронил сон-траву. Он упал на колени перед обломанным стеблем, поднял один край и внимательно пригляделся. Свет Селены все еще лился на согнутую над сломанной красотой фигуру, позволяя осмотреть стебель.       - Боже! – Громко вздохнул Николай. – Быть не может!       «Если мне не кажется… Это он! Но кто?!»       Он рывком поднялся с колен и огляделся вновь. Внимательный взгляд обшарил каждый сантиметр этого чудесного места. Еще несколько таких же обломанных стеблей понуро склонялись к земле; отсутствие тяжелого красного цветка с его широкими роскошными лепестками стало для них невосполнимой утратой. Для юноши, оцепенело замершего посреди полупрозрачной поляны – тоже.       - Проклятие!       На большее сил Николая не хватило, и он, отвернувшись, побежал к реке. Шум Москвы он услышал довольно скоро и, ориентируясь по нему, вышел на берег. Достоевский, повернувшись, настороженно оглядел запыхавшегося друга, взволнованного и едва не плачущего.       Гоголь быстро подошел к любимому. Он уже взял себя в руки.       - Я нашел. Сон-траву и еще кое-что.       - Что же?       - Цветок.       - О!       - Только не сам цветок! Черт возьми!       - Что случилось? – Достоевский коснулся чужого лица, осторожно проведя пальцем по щеке, стараясь не задевать ожоги.       - Сейчас объясню. Дай отдышаться.       - От кого ты бежал?       - От себя. - Николай усмехнулся, - Там был цветок, - рассказывая, он быстро разламывал сон-траву на мелкие кусочки, подготавливая ее для приема, - вернее стебли! Кто-то сорвал все цветы! А без них, - юноша осторожно положил оранжевые листья к огню, - нет смысла делать противоядие!       - То есть нам нужны и стебли, и цветы, так? – Спросил Достоевский, задумчиво глядя на огонь.       - Нет. Нужны лишь лепестки. Именно их и нет! Лишь голые стебли!       - Все хорошо, Коль.       - Не хорошо! – Вспылил Гоголь, хватая Фёдора за руку и притягивая к себе, -Это из-за меня ты в опасности! Из-за меня ты ранен! Из-за моей тупости тебе больно! Ты умереть можешь, черт побери!       Достоевский мягко, но как-то слишком слабо обнял юношу, заставляя его замолчать.       - Ничего. – Он положил тяжелую голову юноше на плечо, черные волосы рассыпались по светлой рубашке, - Все будет хорошо. Главное - в его голосе слышалась усталость, - не терять… головы.       Последние слова были сказаны сквозь сон. Оказавшись в объятьях, в безопасности, Фёдор уснул. Но заснул он полуобморочным, тяжелым сном человека, находящегося на грани потери жизни.