Пандемия

      - Федь, проснись, - Николай прижимал юношу к себе, - ну, проснись же.       Достоевский разлепил глаза и сонно уставился на Николая, морщась от яркого света. Гоголь улыбнулся.       - Доброе утро, - казалось, улыбка Николая слепила сильнее, чем утреннее солнце, - выпей вот это, - он протянул Фёдору кружку с мутно-желтой жижей.       - Что это? - Фёдор сел, заставляя слушаться едва шевелящееся тело.       - Так я же вчера сон-траву нарвал. Не помнишь что ли? – Гоголь поднес тыльную сторону ладони ко лбу Достоевского, в очередной раз убедившись, насколько тот горячий.       - Да я про кружку. Откуда она?       - Ну, - смутившись, протянул Гоголь, - я хотел сказать. Хироцу хочет помочь.       - Кто? – Достоевский не разобрал иностранное имя.       - Рюро Хироцу. Мы познакомились в Японии. Это он срезал вчера цветы. Он замочил лепестки в спирте – теперь они не испортятся. Даже я б не додумался до этого! – Выпалил Николай на одном дыхании.       - И что он за них хочет? – Фёдор отхлебнул из кружки и поморщился. Горько до невозможности! Но пить надо. Иначе температуру не сбить, а в таких диких условиях сон-трава – лучшее и, к сожалению, единственное средство от жара.       - Ничего. Он уже отдал их мне. Он сразу отдать хотел, но нужно было закончить вымачивать в спирте. Но тогда он не подумал, что я найду обрезанные стебли. Он же не знал, что я пойду за сон-травой.       - Коль? Все в порядке?       - Д-да. Да, все хорошо. А что?       - Нет, - тихо произнес Фёдор, - не хорошо. Что-то все-таки случилось.       - С чего ты взял?       - Ты тараторишь так, словно от пожара бежал. Так что случилось?       - Ты… Тебе совсем плохо ночью было! - Воскликнул юноша. В его голосе слышалась озабоченность.       - И что же было?       - Тебя всю ночь трясло, как будто ты не спал, а бредил! Да тебя и сейчас трясет, только меньше! Федь, ты не видишь себя, но ты бледный, как мел! Словно ни капли крови! И круги у тебя под глазами, синие уже, даже щеки ввалились! И ты очень горячий!       - Хоть за последнее спасибо, - ухмыльнулся Достоевский. Гоголь покраснел до кончиков ушей.       - Я хотел сказать, что у тебя температура под сорок! Так нельзя…       - Знаю, - тяжело вздохнул тот.       - Допивай, - возникший словно из ниоткуда мужчина лет пятидесяти с улыбкой смотрел на юношей.       - Хироцу-сан! – Гоголь подскочил на ноги, - Я думал, что вы ушли. - Но не оставлять же вас одних.       Достоевский поглядел Рюро, отметив про себя, что раньше не часто людей с подобной внешностью. Мужчина не был похож на европейцев, его глаза были уже, чем у других, даже кожа словно другого оттенка. Фёдор помнил, что у Чуи и Осаму глаза тоже были узкими.       - Фёдор-кун, - Рюро сел рядом, - у тебя температура, так что пей пока хуже не стало.       - Кун?! - Достоевский поднял вопросительный взгляд на Николая; тот смутился.       - Это обращение. Я могу сказать тебе "Федя", а в Японии говорят "кун". Но, чтобы обратиться на вы, надо назвать по-фамилии и добавить "сан".       - Понял. - Кивнул Достоевский, вновь поворачиваясь к японцу, - Хи... Хироцу-сан, правильно? - Он повернулся к Николаю.       - Верно, - кивнул тот в ответ.       Достоевский залпом допил содержимое кружки, в этот раз даже не поморщившись, и поставил ее на землю.       - Зачем вы хотите нам помочь, Хироцу-сан?       - Накахара-сан поступил глупо. Он всегда был вспыльчивым, но всегда оставался рассудительным. - Медленно произнес он и замолчал на секунду, - Смерть всегда выбивает из колеи, чья бы она не была. Но он не должен был мстить.       - Почему вы уверены в этом?       - Потому, - Рюро криво улыбнулся, - что я стал невольным свидетелем смерти Дазай-сана.       Гоголь удивленно уставился на Хироцу, а Достоевский опустил глаза.       - Как? - Николай едва сдержал голос и не воскликнул, - Как так?       - Когда Дазай-сан упал, я находился рядом, но я ничем не смог ему помочь. Просто не успел!       - Значит, вы видели, как я пристрелил вашего друга? - Спокойно спросил Достоевский, глядя вниз. Его глаза не выражали сейчас ничего. И никому бы и в голову никогда не пришло, сколько усилий потребовалось, чтобы сохранить это спокойствие.       - Да. И я видел, что, не окажись вас там, Дазай-сан умирал бы медленно и мучительно.       Ведь я ничем не мог ему помочь, даже спуститься не мог.       "Пристрелили, как раненую лошадь" - вдруг пришло Николаю в голову.       Фёдор сидел, задумавшись о своем. Николай присел рядом.       - Федь, может, тебе поспать, чтобы температура ушла?       - Не хочу, - тряхнул головой Достоевский и тут же почувствовал, как она начала кружиться.       Гоголь вздохнул.       - Ладно, ребята, - Хироцу поднялся, - Я сделал, что мог. Прощайте. Надеюсь, пути не сведут нас больше в таких обстоятельствах.       - Подожди, - вскочил Николай, - Куда ты пойдешь?       - Вернусь к нашим, разумеется. Мне они ничего не сделают, даже не узнают. Но будьте осторожны. За своего главаря они не только убить хотят.       - Знаю, - с сожалением произнес Гоголь, - Прощай.       Он улыбнулся. Этой своей улыбкой. Странной, красивой, полубезумной. Весьма подходящая улыбка к этому абсолютно безумному миру. А мир, кажется, всегда был таким, был безумным. И чтобы в нем не происходило, он всегда таким останется. А плохо ли это?       - Не забудьте прижечь рану, - добавил Хироцу, поклонился, прижав руки к туловищу, развернулся и ушел.       Николай глядел ему вслед. Когда мужчина скрылся из виду, Гоголь снова присел рядом с Достоевским.       - Поспи еще пару часов, я приготовлю что-нибудь поесть, а потом пойдем.       - Не хочу.       - Ты не выдержишь даже короткой дороги в таком состоянии!       - Я выдержу все!       - Я сказал нет! Можешь не спать, если не хочешь, но, думаю, ты вырубишься, как только ляжешь.       В ответ Фёдор попытался подняться на ноги, но тут же оказался повален на землю.       - Я тебя свяжу, если не будешь слушаться!       - Хе хе хе, - лучшего ответа в кружащейся голове просто не возникло. Лишь ухмылка. Николай отстранился и занялся костром, а юноша позволил себе лечь. Николай оказался прав и здесь: Фёдор отключился почти сразу.       Сон трудно было назвать сном. Безумные скачущие видения, бред, горячка, мелькающие картинки, погоня сопровождали сонное оцепенение. Фёдору виделось, будто он вот-вот упадет в лаву, но тут же юноша оказывался в океане, тянущем его в синюю мглу, или под волнами, что тут же выбрасывали наверх.       От сна мутило, вернее мутило от постоянного чувства тряски. Николай замечал, что пальцы Фёдора подергивались во сне. Достоевский то вскрикивал, то дергал головой, то пытался что-то сказать. Юноша то ли спал,то ли был в бреду, и Николай не знаю, что хуже: разбудить или позволять спать.       Достоевский дернулся во сне, рука метнулась в сторону, едва не сбив горящую ветку. Гоголь подскочил к нему и положил голову себе на колени, придерживая руки. Оставалось лишь ждать, когда тот проснется.       Достоевскому снилось, что он опять в Европе, что рядом кто-то, кого там быть не должно. Кто-то до боли знакомый, он знал этого человека, но будто никак не мог вспомнить. Нечеткие видения сменялись другими, словно бешеная карусель. Грязная, вонючая Европа снова окутывает его, сводя с ума тем полузабытым ужасом. Грязные дома, грязные улицы, грязные люди... Достоевский еще тогда удивлялся тому, что выжил в этом бесконечном море дерьма и болезней. Но тогда он был один, а теперь воспоминания воскресли во сне, но воскресли неправильно, неточно. Сейчас по загаженным, заваленным трупами и умирающими улицам с ним бродил еще кто-то. Кто-то, кого нельзя было ни терять, ни отпускать, кто-то, кого надо защитить, спасти, кто в ответ сделает тоже самое, но только кто это?..       Достоевский вскрикнул и проснулся. От неожиданности Николай дернулся, но тут же прижал юношу к себе.       - Боже, тебе совсем плохо! - Прошептал он, зарываясь лицом в черные волосы, - И все это из-за меня!       - Успокойся, - тихо выдохнул Фёдор.       - Прости, - грустно ответил Николай. Когда он отстранился, в глазах блеснули слезы.       Достоевский провел ладонью по щеке, осторожно, боясь причинить боль, скользнул дрожащим пальцем по веку, стирая капельки слез. Николай снова прижал его к себе, словно боясь потерять, словно тот сейчас исчезнет.       - Все хорошо, - холодный голос заставил Гоголя замереть. Он опустил глаза, боясь взглянуть в аметистовую бездну напротив, боясь увидеть в них ненависть или равнодушие, боясь потерять то тепло, что было когда-то.       Фёдор поднялся и провел ладонью по лицу юноши, заставляя поднять подбородок и вновь посмотреть на себя. В фиолетовых глазах блестела спокойная уверенность в своих силах и... нежность? К нему? Но Гоголь же поступил так тупо, так непростительно!       - Ты же не думаешь, что я так легко отпущу тебя, мой милый? - Вновь привычная усмешка, - Неужели я могу разлюбить из-за одной ошибки?       - Но она едва не стоила тебе жизни! - Севшим голосом произнес Гоголь.       - Но не стоила же. Фёдор провел пальцем по сухим губам, и Николай смутился.       - Ты... ты любишь меня?       Достоевский нахмурился.       - А ты сам как думаешь?       - Нет, - одними губами прошептал Гоголь, опустив голову, - не любишь.       Фёдор вздохнул.       - А ты бы разлюбил меня, будь ты на моем месте?       - Нет, что ты! - Резко вскинул голову Николай, - Никогда!       - Вот видишь, - Фёдор тепло улыбнулся.       Николай молчал, глядя в спокойные, уверенные глаза юноши. Он терялся, боясь потерять любимого человека, но найти ложь или фальшь в словах Достоевского не мог.       - Коль, я тут подумал кое о чем, - медленно начал Фёдор, придвигаясь ближе к огню.       - О чем же? - Николай ласково глядел на друга.       - Тот сон, который мне приснился... Он напомнил мне Европу. Тот ужас, который я старался забыть! Подожди, я пытаюсь сформулировать мысли...       - Не волнуйся. Продолжай, я все послушаю.       - В Европе я тогда был по сути один, но во сне... Еще кто-то... Я понял кто, только сейчас, когда проснулся. Коль, - Фёдор как-то странно посмотрел на Николая, - в том сне был ты...       - Ну, - протянул юноша, - это нормально. В смысле, нам часто снятся люди, о которых мы думаем.       - Может быть... - Достоевский отвернулся к костру, - Но это еще не все. Но я не помню, что было во сне еще.       - Вспомнишь. Если ты считаешь это важным, то просто думай об этом по дороге, оно само вспомнится.       - Возможно... Ладно, пошли, нас ждет долгая дорога впереди.       - Пока ты не поешь, мы с места не сдвинемся, - жестким, не терпящим возражений голосом ответил Гоголь.       Достоевский вздохнул.       Солнце уже поднялось, но от близости ледяной реки тепло не чувствовалось. Хоть холодные брызги уже не окатывали путников с головой, но влажный воздух заставлял ежиться. У Николая замерзли пальцы и ступни, одежда тоже становилась словно покрытой росой. Но приходилось идти возле реки, вернее вдоль ее течения. Если их выбросило в месте пересечения подземного стока реки с наземным, значит надо идти по течению на юго-восток, тогда они доберутся до города.       Николай посмотрел на Достоевского. Тот шел ровно, как и всегда, даже не хромал. Только поступь стала чуть менее твердой.       - Федь, тебе не холодно?       - Холодно. Мы скоро должны выйти к городу, там найдем какую-нибудь одежду.       Николай замолчал, не зная, как ответить. Идти дальше пришлось молча. А идти так целый день пешком сложно. Гоголь хоть и привык к подобному за годы странствий по Азии, но молчать ему сейчас совершенно не хотелось.       - Может, остановимся где-нибудь, ты отдохнешь? - Предложил Николай.       - У нас не очень-то много времени.       - Ну, да... А сколько нам до города?       - Сутки, наверное, - пожал плечами Достоевский.       - К утру дойдем?       - Должны.       - А к вечеру мы где будем? - Спросил Николай, не зная, как еще вызвать друга на разговор.       - Думаю, в одной из приграничных деревень.       - Понятно... Федь, я не хочу идти молча! Это... напрягает.       - Ох, я думал, что ты привык к долгой дороге.       - Да, и редко, когда удавалось поговорить по пути! Но, Федь, я не хочу идти молча с тобой!       - Тогда говори.       Задумавшись на минуту, Николай решил, что было бы неплохо рассказать что-нибудь из своей жизни. Тогда Фёдор точно соизволит рассказать что-нибудь и о себе. Начав рассказывать о том, что было в Японии, Николаю вспомнились и Китай, и Монголия. И холодная Сибирь, в которой им пришлось пережить целую зиму, не имея даже зимней одежды, не говоря уж об опыте выживания.       - Как же вы там оказались, - спросил Достоевский, - не взяв с собой никаких вещей?       - Ну... - Протянул Николай, - Мы, вообще-то, должны были проехать через Крым и дальше югом, но проводники решили, что так короче. - Он усмехнулся, - Результат: долгая, жуткая и болезненная зимовка, - он машинально потер правое плечо, - которая только задержала нас.       - А что с проводниками? Почему они ошиблись.       - Да кто же мог знать, - Николай снова коснулся плеча, словно массируя больное место, - что эти сволочи хотели заработать, а ничего толком не знали и не умели!       - Из-за них ты плечо застудил или поранил.       - Что?! - Вскрикнул Гоголь, удивленно взирая на Достоевского, - Откуда ты знаешь?!       - Ты начал массировать его, - он кивнул в сторону плеча, - словно рука затекла. Это называется фантомная боль. Судя по всему, тебе хорошо досталось тогда. Расскажи.       Николай улыбнулся, наконец убирая руку.       - Мне пришлось выйти на улицу. У нас тогда уже была теплая одежда, но в такой холод никто не решился покидать теплый дом. Но кто-то же должен был попытаться. Ой, - он смущенно улыбнулся, - я всегда рассказываю путано.       - Скорее уж слишком обобщенно. - Он улыбнулся, - Продолжай.       - Мы жили компанией. Несколько мужчин и две женщины. Обе - любимые сестры одного парня. Его все уважали, поэтому и девушек любили, и они не боялись жить в мужской компании.       Однажды поднялась метель. Страшно было даже в доме! Но мы бы так и отсиделись там, если бы не... Лювьен - старшая из сестер - она услышала, как на улице кто-то зовет на помощь. Мы все знали, что это просто ветер, что выходить нельзя. Она тоже знала. Знала, но не выдержала! Их мать... Она услышала голос своей матери, которая пропала в один из таких буранов, как мне рассказывали. И тогда Лювьен бросилась за дверь. Ни брат, ни сестра не смогли ее удержать. Федь! Мы все слышали, как кто-то звал на помощь! - Николай повернул печальное лицо к другу, - Но даже, если там был человек, выходить было нельзя!       Но Лювьен побежала на голос! Черт знает, может там и был человек, но по мне, хоть сам Вендиго, а я должен был сделать то, что сделал. Но мне повезло больше, чем Лю...       Когда она убежала, Стефан, ее брат, чтобы спасти остальных, захлопнул дверь и кинулся за ней. Все так и остались в доме. В тепле, в безопасности. Я слышал, как Лювьен кричала: ее сносило ветром, от снега, что бил в лицо, нельзя было дышать. Холодно, больно, страшно. И крики: было два крика. Чей-то зов, я, право, до сих пор не знаю, кто или что это было, и ее - Лювьен. Стефан не нашел ее в снежной мгле, но, когда он открыл дверь и вошел в дом, я уже надел чью-то шубу и вылетел прочь. Меня пытались остановить, но поймать не успели.       Едва я выбежал на улицу, меня, - меня, взрослого парня, - тоже снесло ветром! Я врезался обо что-то плечом, - он снова схватился за него левой рукой, - я почувствовал, что течет кровь. Но я позволил ветру сносить меня, думая, что догоню Лювьен. Тогда я нарушил одно правило, которое, упаси Бог, в такую погоду нарушить! Я закричал. Только ее имя. Снег и ветер сразу же обожгли мне горло, стало так больно. Я думал, что не смогу разговаривать больше никогда. Но тут она крикнула в ответ. Мне стало плевать.       Вслепую я хорошо ориентировался возле дома. По звуку я понял, где она. Я ее не любил. Ну, как женщину. Мы и близки-то не были, но тогда я бы отдал жизнь, чтобы спасти шестнадцатилетнюю Лю... Изо всех сил я побежал туда, где замер крик. Мысленно я молил всех Богов, лишь бы ее не снесло еще дальше. Но когда я подбежал...       Николай замолчал на секунду и, запнувшись больной ногой о камень, едва не упал. Но он слишком сильно вернулся в ту северную, страшную ночь, чтобы чувствовать боль.       - Я видел ее! - Он срывался на крик, - Красное на белом видно всегда. Даже, если тебе лицо режет мелкий снег. ТАКОЕ ты увидишь всегда! Она лежала на земле. Ее тело было выворочено, ноги, руки, они были вывихнуты! Но шею она не сломала...       Достоевский посмотрел на Николая. Тот словно бы видел тот ужас снова. Прикусив губу, Гоголь смотрел прямо перед собой, но видел погибающую девушку шестнадцати лет, погибающую в муках, в одиночестве, окутанную страхом, как той белой мглой.       - Она посмотрела на меня. Лювьен повернула головку! В ее зеленых глазах застыл ужас, забыть который невозможно! И она смотрела на меня! Смотрела глазами, полными страха, боли, безысходности...       Ветер больше не сносил ее прочь от спасительного дома. Лю лежала в крови, но кровь не растекалась! Она замерзла! Кровь! Кровь не может так мерзнуть! Не должна...       - Коль, не продолжай, - тихо попросил Фёдор, но Николай не обратил на слова друга ни капли внимания.       - Я упал рядом. - Продолжал он уже спокойнее, - Но моя кровь ТАК не замерзала. Я был жив. Я еще мог встать и уйти. Но ее было не спасти! Я поднял ее на руки, она не почувствовала боли от потревоженных конечностей. ОНА НИЧЕГО НЕ ПОЧУВСТВОВАЛА! Я прижал ее к себе, шептал всякий бред, что все будет хорошо, хотя мы оба понимали, что это бред. Мне было больно. Я чувствовал, как ноет плечо. Нет, не ноет. Его словно били дубинкой. Но ее кровь капала вниз и тут же замерзала, не достигнув земли. Я пытался унести ее. Я до сих пор помню, что на ней была серая шуба, шапка слетела с головы, но я точно помню, что она была такая же серая. И два заячьих уха на шапке... На ней были красные сапоги, но там не носят таких сапог, как у тебя, - он махнул рукой в сторону ног Достоевского, но продолжал смотреть перед собой, - там высокие, но меховые с двух сторон сапоги. И Стефан покрасил серый мех какой-то красной краской для нее. Она так любила красный...       Тогда я прижал ее к себе и побежал. Я закрыл глаза - все равно ничерта не было видно - и побежал в сторону дома. Федя, я не знаю, правда ли это, или тогда я был в истерике, но... но тогда мне не показалось. Я не знаю, почему я так уверен в этом, но ТОГДА МНЕ НЕ ПОКАЗАЛОСЬ! За спиной что-то было. Это был не человек и не зверь. Это не волки, оно вообще было неживое.       У некоторых северных народов есть легенды о Вендиго - о духе северного леса, его хозяине. Я верю в эти сказки, вернее в детстве мне хотелось, чтобы они были правдой, только с хорошим концом. Вендиго кричит человечьим голосом, чтобы выманить жертву, напугать и заставить бежать. Он любит охотиться. Так мне рассказывали. Не видел я эту тварь, но она там была. Только в тот момент мне стало страшно! Только на несколько минут, пока я бежал с мертвой Лювьен на руках. Я знал, что она мертва или скоро умрет. Но я не мог бросить ее там. Даже, если это всего лишь сказка, я не мог позволить ей умирать в одиночестве! Или в компании этой твари!       Я добежал до дома, а сзади что-то выло. Не как волк, не как живое создание. Так даже проклятые бы не могли! И оно приближалось! Я забарабанил в дверь ногами, раненым и здоровым плечом. Мне тут же открыли, хотя мне показалось, что прошла вечность! Я влетел в дом, забился в угол с девушкой на руках и рухнул на пол.       К нам, разумеется, тут же подбежали. Мне перевязали рану, Стефан и Силль склонились над погибшей Лю. Силль зарыдала, прижимая погибшую сестру. Меня уложили в кровать, и я тут же отключился.       Утром метель улеглась, Лювьен похоронили через пару дней - могилу там за сутки непрерывной работы не сделаешь - а потом мы уехали. Я рассказал о том, что слышал, мне поверили. Никто, кажется, даже не пытался списать это на нервы. Утром я прошелся по двору, хотел найти, обо что я поранился. Я дошел до места, где по ощущениям обо что-то ударился. Там была моя кровь. Я едва устоял на ногах! Из стены сарая торчал топор, на лезвии, на самом краю, была кровь. Но в крови были и стена, и несколько торчащих из нее обломков дерева и металла. Это была не только моя кровь! Как я тогда понял, я только оцарапался обо что-то из этого. Мне повезло. Но вся остальная кровь принадлежала Люьвен...       Николай замолчал, переводя дыхание. Окунувшись в воспоминания, он шел так быстро, что даже Достоевский едва поспевал за ним.       - Ты поступил смело, - тихо произнес Достоевский, глядя перед собой, - но если бы и ты... - последнее слово застряло в горле.       - Ты бы все равно этого не узнал. - Николай замолчал на секунду и добавил, - А почему ты сказал, что та Москва, что была под землей, намного страшнее, чем эта? - Он махнул рукой в сторону реки.       - Я бы выразился иначе: чудовищнее! Никогда бы не подумал, что окажусь в этом Стиксе! И уж точно не думал, что смогу выбраться оттуда живым.       - Стиксе?! - Переспросил Николай, - Это как?       - Это "что". Стикс по древним легендам Греции - река первобытного ужаса, по которой Харон переправляет умерших в подземное царство мертвых. Просто Стикс огромен и ужасен, как та Подземная Москва, вот я и выразился так.       - Неужели она настолько огромная и жуткая?       - Да. Ты не видел ее всю. Там было темно. А мне один раз "повезло". Я зажег свет в том мраке.       - И что же там было?       - Стикс.       Достоевский сделал паузу и продолжил.       - В той пещере разлито целое море, свет охватывал сотни метров вглубь пещеры, но другого берега не видно. Волны столь велики, что мощнее могут быть лишь в открытом море. Черная, мутная вода, берущая начало свое в пещерах ледниковых гор. Но... Черт меня дернул тогда пройтись с фонарем по той полоске земли, по которой мы шли с тобой. Я шел и не мог оторвать взгляда от воды. И тут я увидел водоворот. Никогда не видел ничего подобного! В реке водовороты - редкое, но вполне естественное явление. Но ЭТО! Если бы своды пещеры позволили уместиться там кораблю, его бы с легкостью поглотила та дьявольская воронка. И это посреди подземной реки!       - А откуда ты знал, что в том протоке, по которому мы плыли прежде, чем выбраться наружу, окажется тот уступ?       - Тацу. Помнишь того парня, которого я застрелил, когда мы отстреливались от проклятых? - Гоголь кивнул, - Я чуть не придушил этого идиота, когда он крикнул сквозь рев воды "беги к озеру" и нырнул! Потом он и рассказал мне об этом протоке.       - Пригодилось...       - Так же, как и тот цветок, о котором рассказал тебе Осаму.       - Верно.       - Мы уже почти пришли.       Вскоре показались первые дома - они дошли до приграничной деревни.       - Останемся на ночлег здесь? - Предложил Николай, и Достоевский решил согласиться.       До города оставалось несколько часов пути, но солнце уже садилось, а искать место для сна в огромном городе, полном проклятых, было опасно даже днем. Они расположились в одном из домов. Николай, чтобы согреться, попытался растопить печь. К его удивлению, дым без проблем пошел в трубу, а не повалил в комнату. Устроившись у печи, Николай радовался теплу после утомительной дороги. Достоевский сел рядом, оперся спиной о стену и, согнув одну ногу в колене, смотрел в окно. В сгущающихся сумерках еще не было видно звезд, но бледная луна уже поднялась на небосклон.       Николай не знал, случайности это, или Достоевский специально, а может и интуитивно, всегда садился так, что свет падал ему на лицо. Сейчас юноша сидел, закрыв глаза, а отблески огня, пробиваясь сквозь заслонку, играли на бледном лице, прыгая по щекам и лбу, то поднимаясь, освещая все лицо, то отстранялись, позволяя темноте скрывать красивые черты.       В душу Николая закралось какое-то смутное ощущение тревоги. Словно бы покой смешивался с предчувствием опасности.       Достоевский раскрыл глаза и вновь посмотрел в окно. Говорить ему сейчас ни о чем не хотелось, а тишина действовала так расслабляюще. Хотелось просто смотреть в окно, ни о чем не думать, а потом упасть и уснуть. Желательно навсегда. Фёдор тут же отогнал эту мысль. Нет! Навсегда засыпать он точно не собирается! Ни за что!       - Федя... - Удивленно протянул Гоголь.       - М?       - У тебя глаза фиолетовые.       - Ты только заметил? - Фёдор усмехнулся. Оперевшись рукой о пол, он пододвинулся ближе к Николаю и развалился у него на коленях, - А что?       - Редкий цвет.       - Или уникальный.       - Нет, не уникальный.       - Хочешь сказать, что знаешь еще людей с таким же цветом глаз?       - Не уверен. Но я видел ребенка, у которого были такие же красно-фиолетовые глаза, как и у тебя.       - Серьезно? А кто он?       - Не знаю. Он был еще младенцем, когда я увидел его. Мальчика тогда крестили, я же жил у священника и присутствовал при крещении. У его матери были обычные голубые глаза, отца я не видел. Мария показала мне ребенка. Эта женщина всегда хорошо ко мне относилась и в тот день тоже.       Достоевский лежал с закрытыми глазами, но выражение лица выдавало мрачную задумчивость. Николай продолжал.       - Во время обряда я стоял возле святого отца, но малыша было плохо видно. И тогда после крещения Мария подошла ко мне и показала его. Такой красивый цвет глаз я запомнил навсегда. Он такой же, как и у тебя.       - Сколько тебе было лет?       - Около четырех. А что?       - Сколько тебе было, когда ты покинул Москву?       - Шесть...       Достоевский поднялся, садясь рядом, и внимательно посмотрел на Николая.       - Да что такое?       - Нет, ничего. Просто мысль одна мелькнула. Надо сходить кое-куда. Но это потом.       - Если тебя мучает какая-то мысль, ты смело можешь поделиться.       - Глупости. Ничего важного.       - Врешь ведь.       - Вру. Но я сам еще ничего не понимаю. Я покажу тебе кое-что. Тогда либо и объяснять не придется, либо все это окажется бредом больного.       - Ладно, хорошо. Если ты так хочешь.       Фёдор снова устроился на коленях Николая, позволяя тому перебирать черные волосы, касаться лица, проводить по губам. Вскоре Фёдор уснул, а Николай не мог сомкнуть глаза почти всю ночь. Он уснул лишь под утро, улегшись рядом, обнимая свое хрупкое сокровище.