Девятый класс

      Трэвис упрямо жал на педаль газа, все больше разгоняясь, рассекая воздух на трассе. Мое дыхание резко обрывалось, адреналин ядом разливался по кровеносной системе, заставляя сердце стучать в пятках с диким резонансом. Я не узнавала человека, сидящего рядом, на водительском сидении. Решительность его метала молнии, пугала меня до смерти. Стрелка спидометра плавала между трехзначных цифр. Инстинкты заставляли меня незаметно и торопливо искать план побега. Я всматривалась в окно, пытаясь понять, что происходит, будто в нем можно было разглядеть ответ. Через зеркало заднего вида я аккуратно вглядывалась в глаза филолога, затем вновь судорожно переводя свое внимание на понурые осенние пейзажи, кажущиеся сейчас мне скорее устрашающими, чем умиротворенными.       — Расслабься, — голос Трэвиса прозвучал убаюкивающе, и тем не менее я вздрогнула.       Я повернулась к нему лицом, тупо сверля его остекленевшими глазами.       — Расслабься, — повторил он, наконец отвечая на мой встревоженный взгляд своим, мимолетным и добрым.       Пытаясь успокоить грудную клетку, сотрясавшуюся из-за зародившейся паники так, будто в ней, как в клетке, билась лишенная свободы птичка, я отвернулась и медленно выдохнула.       — Куда мы едем? — наконец выдавила из себя я, затрачивая некоторые усилия на то, чтобы мой голос звучал спокойно.       — Хочу тебе показать одно место, — заговорщически ухмыльнувшись ответил он, не отвлекаясь от дороги.       Мне хотелось осыпать Трэвиса ворохом вопросов. Но я, насупившись, сидела молча, приводя сердечный ритм в норму. Хорошо. Не могу сказать, что я ему беспрекословно доверяю, но выглядит он совсем не как серийный психопат-убийца. Трасса расстилалась перед нами гладким ковром, серостью своей сливающимся с хмурым небом. Минуты бежали все быстрее, пока я все больше расслаблялась в машине филолога, увозившего меня Бог знает куда. Удобнее устроившись в кресле, я позволила своему взгляду упасть на большую красивую ладонь Найтхилла, лежавшую на рычаге коробки передач. Его руки похожи на мраморные скульптуры эпохи возрождения: убийственно жесткие, и, тем не менее, поражающие плавностью и изяществом своих линий. Черт дернул меня уставиться на него через зеркало заднего вида. Он почти тут же перехватил мой взгляд, кажется, за несколько секунд сказавший ему больше, чем я могла бы изъясниться устно. Он коротко, как бы усмехаясь, выдохнул, отвечая на мой монолог. Наконец, мы свернули с трассы. Проехав немного дальше по пустынной проселочной дороге, мы подъехали к огромному дубу, стоящему близ крутого обрыва над океаном.       — Пойдем, — полушепотом попросил меня мой учитель, заглушив автомобиль.       Быстрый прохладный ветер заставил меня поежиться. Возможно, конечно, это был совершенно не ветер, а рука учителя, так внимательно изученная мной недавно, которая настойчиво и крепко переплелась с моей тонкой и замерзшей. Трэвис повел меня к величественному дереву, под которым, как оказалось, стояла пропитанная временем скамья с кованными ножками. Я, ведомая мистером Найтхиллом, устроилась на ней рядом с ним. Ветви дуба могучим щитом нависали над нами, укрывая от сурового неба. Трэвис молчал и грустно рассматривал синеющий горизонт.       — Я очень любил приходить сюда, когда был школьником, — как-то печально изрек он, вплетая свой невероятный голос в шум волн.       — А сейчас? — тягуче и сладко спросила я.       — Сейчас тоже, просто времени не хватает, — ответил он, на последнем слове откинувшись на спинку скамьи, поравнявшись со мной, — Люблю вид отсюда. Здесь не чувствуется ход времени.       Вид там был и правда до головокружения восхитительный. Океан резко сходился с небом, ограничивая поле зрения двумя шматками пространства идеально сочетающихся оттенков синего. Я совсем забылась, внимательно рассматривая белоснежные языки волн, то и дело мелькающих вразнобой где-то вдалеке. Только сейчас я осознала, что в радиусе километра никого рядом нет. Мы с ним здесь одни. Правильнее будет, наверное, «наедине». У меня будто развязались руки. Я могу вести себя с ним как захочу. Думаю, это и было его целью.       — Знаешь, — оборвал полет моих мыслей филолог, — Я столько важных решений здесь принял.       Он замолчал и повернулся ко мне. Боже, как он на меня посмотрел! Он будто вскипятил меня своими глазами. Я просто смотрела на него с приоткрытым ртом, не скрывая своего восхищения. Трэвис подвинулся ко мне ближе, положив теплую ладонь чуть выше моего колена, кончиками пальцев уходя под воланы юбки.       — Я хочу чтобы ты тоже приняла здесь важное решение, — слегка потеряв смелость в голосе, тихо сказал он, скользя взглядом по волнистым линиям моих угольно-черных кудрей.       Между нами почти не оставалось никакого расстояния. Запах моих духов смешался с запахом его одеколона, сливаясь в один идеальный и неповторимый купаж, к которому также прибавился запах секса и, по-моему, даже озона от маленьких молний, сверкающих между нами. «Важное решение». Глупый мужчина. Ты давно уже сам принял это решение. Ты принял его, еще когда посадил к себе в машину. У меня ведь нет выбора. Как я тебе откажу — ты увез меня в глушь, а сейчас сидишь и пытаешь меня своими захватывающими серыми глазами.       Все это время, пока я рассуждала об этом у себя в голове, он наслаждался близостью юного тела, крепче сжимал мою коленку, а глазами уже давно зацеловал мои губы до синяков. Мне доставляла наслаждение возможность вот так его держать на острие ножа. Казалось, если я сейчас отодвинусь от учителя, он тотчас сбросится с этого самого обрыва, не выдержав подобной пытки. Я, сама уже поддавшись искушению, приблизилась к его губам. Неспешно и осознанно, будто играя любимый момент в музыкальном произведении, я поцеловала Трэвиса. Как только он ответил мне, у меня перехватило дыхание от пьяного восторга. Того восторга, который захлестывает нас, когда мы ныряем с пирса или зажигаем бенгальский огонь. Как же он невообразимо нежен и аккуратен, однако, вместе с тем, в каждом его движении я чувствую резкий, несдержанный порыв, ответом на который становится напряженная дрожь моего тела. Жадно сгребая в охапку мои плечи, мистер Найтхилл абсолютно перенимает всю инициативу, заставляя меня, поддавшись, чувствовать собственную слабость. Настойчивые губы филолога не пропускали ни миллиметра моей кожи, обжигаемой его жарким дыханием на контрасте с холодным ветром. Чувство зависимости разливалось ядом по ослабшему телу.       — Не бросай меня, Клейн, — жмурясь, шептал он, — Я без тебя пропаду.       — Только если вы меня не оставите, — плавясь в его объятьях, тихо говорила я, продолжая никнуть к его устам, а над нашими головами продолжала шелестеть легкая листва.