Последствия поцелуя

— Тём, мне тоже бутылку захвати, — крикнул я вслед хозяину квартиры, ушедшему из гостиной на кухню, и со вздохом откинулся на кожаную спинку дивана. — Македонский, не помню, чтобы я тебе в прислуги нанимался, — донесся ласковый ответ. В громадных апартаментах Артёма я уже давно чувствовал себя как дома: холодное пиво всегда на нижней полке в дверце холодильника, от дверей уборной до дивана ровно семь шагов. Мы часто зависали здесь вечерами после тренировок сборной, но сегодня у него был праздник: он выбрил себе виски́ помоднее и потребовал моего восхищенного присутствия. Я, естественно, тут же подорвался, позвал девчонок для массовки — и вот, я снова здесь, ожидаю двадцать пятую бутылку пива за последний месяц. — О чем скучаешь, красавчик? — Катя поиграла бровями и опустилась на диван рядом, едва заметным движением одергивая экстремально короткую юбку. — Я жду волшебницу, которая вернёт мне жизненные силы, — утомленно ответил я и на секунду зажмурился, не понимая, чего хочется больше: чтобы Катя испарилась или чтобы положила мне на колено свою тонкую белую руку. — Ну что ж, твоя волшебница уже здесь, — жеманно улыбнулась она и заправила за ухо прядь белокурых волос. — Точно, вот она! — подскочил я, успешно вырываясь из цепких женских объятий, и бодрым шагом приблизился к Артёму с четырьмя бутылками пива в руках. Я встал рядом и обнял его за плечи: — Разрешите представить, моя пивная фея! — А ты не охуел? — возмутился Артем и впечатал ледяную бутылку мне в ребра. — На, неблагодарный мудак. — Девочки, тише, — шикнула на нас вошедшая Марина, не отрывая взгляд от экрана телефона, и плюхнулась на диван рядом с Катей — туда, где раньше сидел я. Катя разочарованно нахмурилась, а я захватил пиво и в одиночестве уселся в кресло. Артём приглушил свет и включил музыку — какое-то глубоко клокочущее техно без внятной мелодии, идеально подходящее под неограниченное поглощение пива. Несколько минут все молчали, присосавшись к горлышкам бутылок, но вскоре Марина отложила телефон и стала вливать нам в мозги тонны информации. Выяснилось, что Вика, староста нашей группы, настоящая сука, потому что отказалась оправдывать перед деканатом прогулы Марины на прошлой неделе. Конечно, отказалась, ведь для этого ей пришлось бы оторвать свои близорукие глаза от книги… Хотя мы уже давно сошлись на том, что она вкалывает себе лекции по истории философии внутривенно. Вслед за ней Артём стал припоминать все несчастья, которые принесла нам ботанистая староста за четыре года учёбы. Я окончательно расслабился, алкоголь ударил в голову, и голос Артёма слился с очередным треком. Я засмотрелся на Катю: она сидела вполоборота ко мне, подогнув под себя ногу, и короткая юбка теперь смотрелась на ней так хорошо… Катя уже давно молчала, и чем дольше молчала, тем умнее казалась. Она видела мой взгляд и время от времени искоса посматривала в ответ, не переставая теребить ворот полупрозрачной блузки. Потом она поднесла к губам горлышко бутылки и… — …а помнишь того пидрилу, Андрей? — слух вырвал из бессмысленного потока слов только окончание фразы. — Кого, блять?! — напряжённо повторил я, выпрямляясь в кресле. — Да быть не может, чтоб ты забыл! Мы ходили тогда морду бить идиоту одному, ну, вспомнил? — Не забудешь такое, — скривившись, подтвердил я и залпом допил пиво. Настроение было безвозвратно испорчено. — Ну так вот, — как ни в чем не бывало продолжил Артём, — Вика, шмара эта, как оказалось, в тот вечер ошивалась рядом. Хорошо, хоть не настучала на нас. — А за что морду били-то? — нахмурилась Марина, озадаченно переводя взгляд с Артема на меня. Я не ответил, поэтому Артем неуверенно протянул: — Ну, кажется, у Андрея были с ним какие-то терки… — Кому ещё пива принести, на кухню пойду, — резко оборвал его я, вставая с кресла и раскачивая в руках пустую бутылку. Кухня была далеко, и я надеялся успеть отдохнуть от гогота Марины, бесконечного гундежа Артёма и голодных взглядов Кати. Бутылки стучались друг о друга, пока я нёс их, звон эхом отдавался в опустевшем мозгу. Я пристроился покурить возле приоткрытого окна на кухне. В памяти всполохами возникали образы — забитый ногами идиот валяется в пыли, опухшие глаза в слезах. Потом вдруг его улыбка и взмах ладони в приветствие — я поморщился и затянулся поглубже. Следующий образ — хитро посматривает на меня, стоя в очереди за билетом в кино. А затем снова — разбитые губы, скривившиеся в странной болезненной усмешке. Я потушил сигарету и поспешно вернулся в гостиную с бутылками. Мы посидели ещё, но я неприлично часто поглядывал на часы, с каждой минутой все больше желая уйти. Когда Катя наклонилась к моему уху и зашептала нечто вполне определенное, я твердо решил, что пора валить. — Пиздец, что-то поздно, ребят, — как можно бодрее заговорил я. — Мне бы домой уже. — Да в смысле, мужик! — возмутился Артём, потом обреченно вздохнул: — Тебе такси-то заказать? — Я пройдусь. *** С улицы было видно, как в гостиной горел свет. Видимо, мой младший брат все еще не спал, хотя давно перевалило за полночь. В подъезде отвратительно воняло, я, брезгливо морщась, поднимался по лестнице и вертел в голове моменты прошедшего вечера. Катя звала к себе, откровенно предлагая секс, но пойти к ней значило оставить брата одного на всю ночь. Родители явно не поняли бы. «Не для того Мишка к тебе на неделю приехал, чтобы ты по ночам шлялся», — назидательно прозвучал в голове голос матери, и опьянение как рукой сняло. Я достал ключи и, не сразу справившись с дверным замком, наконец ввалился в квартиру. В съемной однушке на окраине, где я жил с самого первого курса, мало кто бывал, поэтому приглушенные звуки голосов в глубине квартиры заставили меня здорово напрячься. Только потом до меня дошло: Мишка смотрел телевизор, о существовании которого я уже успел забыть. — Чего не спишь? — Телек смотрю, а ты где шляешься? Я поморщился: — Что за предъявы? А не пойти ли тебе… спать? — я практически рухнул на диван и поерзал, устраиваясь удобнее. Миша на другом конце дивана покачал головой и запустил руку в начатую пачку чипсов: — Не хочу спать, я голодный. — В холодильнике есть пельмени, иди разогрей, а эту хрень не жри, а то меня родители повесят, если узнают, чем ты тут питаешься. — Не хочу, отстань. — Я попытался отобрать у него пачку, а Мишка, визжа, спрыгнул с дивана. — Мне родителям позвонить, что ли? — сказал я как можно более грозно, хотя меня самого такая перспектива приводила в ужас. Начнут расспрашивать, докапываться, где я был и почему бросил брата на произвол судьбы (как будто сами не оставляют этого четырнадцатилетнего оболтуса одного). — Может, договоримся? — поигрывая бровями, Мишка протянул мне чипсы. Я строго посмотрел на него. Мелкий засранец должен знать, что меня не так-то просто подкупить. — Отдай мне чипсы и иди разогрей себе пельмени, а я, так и быть, ничего не скажу родителям. Мишка побрел на кухню, изображая всю скорбь мира. Мысленно празднуя победу в этом раунде, я откинул голову на спинку дивана, а полусонный взгляд сам нашел экран телевизора… Что за хуйня?! Картинка крупным планом показывала, как один парень засасывал другого. Я вскинулся и замер, шокированно хлопая ртом, как гребаная рыба. Это было отвратительное зрелище, но я не мог шелохнуться и в оцепенении продолжал наблюдать, как губы этих двоих вжирались в друг друга, а их руки шарили по плечам, волосам. Сердце забилось быстрее, когда один из парней своими растрепанными патлами вдруг напомнил мне… Я мотнул головой, пытаясь затолкать выплывшее воспоминание обратно в глубины памяти — туда, где ему было самое место. Не хочу вспоминать о том дне, о том моменте, мерзком настолько, что тошнит от любого упоминания о нем. Сжав зубы, я поднял глаза, зацепился взглядом за лохматые волосы, покрасневшие губы, и меня тряхнуло, потом тряхнуло снова. Проведя рукой по лицу, я попытался восстановить дыхание. — Началось самое интересное? — заржал Миша, стоя в дверях. В руках он держал практически дымящуюся тарелку. — По-твоему, это смешно? Что за хрень ты смотришь? — рыкнул я, оборачиваясь. — А что такого? — брат пожал плечами и, устроившись рядом, начал уплетать пельмени. Он выглядел так, словно его действительно не заботило происходящее на экране. — С каких пор ты смотришь фильмы о… — я запнулся и махнул рукой в сторону телевизора. — О геях? — ухмыляясь, подсказал Миша, и мне захотелось дать ему подзатыльник. — Так фильм не о них. Они тут второстепенные персы. Геи сейчас чуть ли не в каждом зарубежном сериале, нашёл чему удивляться. — И тебе нормально? — я не верил своим ушам. Он что, приемный? — А почему мне не должно быть пофиг? И вообще, ты-то чего так покраснел? Возбудился, что ли? Увидев выражение моего лица, Миша заржал еще громче и чуть не свалился с дивана. — Ну и дегенерат же ты, — процедил я сквозь зубы. — Слушай, ну чего ты разошелся? Включи, я досмотрю, — Мишка бросился к пульту, но я отвёл руку, которой его сжимал, в сторону. — Хер тебе, иди спи. Оставив попытки отобрать пульт, Мишка отложил тарелку и откинулся на подлокотник, скрестив на груди руки. Сощурившись, он молча уставился на меня. — Что? — я тоже прищурился. — Ладно, — брат вскинул руки, словно принимал поражение, наклонился ближе и, понизив голос до шепота, добавил: — Признавайся, кто он. — Ты о чем? — не понял я. — Да брось, больше нет смысла утаивать, рассказывай: кто твой парень? Как его зовут? Где живёт?.. Ай! Да шучу я! — Еще слово, и я тебя придушу, — пообещал я и швырнул подушку в рыдающего от смеха засранца. Он гоготал так заразительно, что я невольно усмехнулся и покачал головой. Дал же бог брата. Неужели он правда нормально относится к… геям? Разве в его возрасте он не должен, наоборот, всячески стараться продемонстрировать свою мужественность и пренебрежение к таким темам? Задумавшись, я не заметил, как у меня умыкнули пульт. Включив телевизор, Мишка отсел подальше, на случай если я снова попытаюсь отобрать его «сокровище». — Я могу выдернуть шнур из розетки, — сказал я и демонстративно закатил глаза. Брат послушно закивал, подцепил со стола пачку чипсов и миролюбиво протянул мне. Секунду я колебался, но затем все же принял этот жест доброй воли. Захрустев чипсами, я пробурчал: — Надо было снимать двухкомнатную… *** Весь следующий день я мыслями возвращался к той сцене мерзкого поцелуя. Сан Саныч снова обратился к нам за помощью, и я совсем не был уверен, что смогу прямо взглянуть на придурочного прилипалу, стоящего рядом. От одного его вида перед глазами возникали те сосущиеся геи, начинали предательски гореть щеки. — Тогда увидимся, Андрей, — как-то буднично бросил он и исчез. Какого черта меня выкореживает каждый раз, когда он обращается ко мне по имени? Да и кто вообще давал ему право разговаривать со мной так, будто мы чертовы приятели?.. После пар я зашел к Сан Санычу за коробками с новогодними украшениями, но все равно пришёл в сраную аудиторию первым. Я, блин, не нанимался делать все за этого урода. Но стоило его лохматой голове показаться из-за двери, и я тут же пожалел о своем недавнем уединении. Я было подумал, что ничего хуже быть уже не может, и тут следом ворвались пацаны… Сначала было даже весело: наконец-то на отработке я видел не только рожу отбитого. Но затем Артём решил швырнуть в него клей, и все окончательно пошло по пизде. — Слушайте-ка, а это не он ли водится с тем патлатым пидорком? — поинтересовался Влад. — Наверное, по вечерам долбят друг друга в жопы, — усмехнулся Матвей, скрестив на груди руки. Я напряжённо замер и заставил себя покоситься на бледного как смерть Придурка. Жалкое зрелище. Я выдавил усмешку, а он, заметив это, будто сорвался с катушек. Бешено выплевывающий ругательства, он был похож на отчаянного зверька, который был загнан в угол, но продолжал скалить зубы. И все же в его словах и гневно сверкающих глазах было что-то такое, отчего все пораженно застыли. Правда, оцепенение быстро прошло, и мне пришлось удерживать Артема, уже готового пустить в ход кулаки. Я не понимал, почему меня самого так раздражала эта ситуация, почему хотелось врезать кому-нибудь, хоть тому же Артёму. Придурок, просто свали отсюда, пока морду не набили… Мысли лихорадочно роились в голове в поисках ответа. Мне просто не нужны были неприятности. Не нужна была ещё одна драка. Я не мог вылететь из универа сейчас, когда практически его окончил. Вот и все. Заставив себя успокоиться, я сильнее сжал предплечье Темы и сказал, что не для того терпел отбитого целый месяц, чтобы похерить все в последний момент… А затем наблюдал, как Придурок меняется в лице. Ощутил лёгкий аромат мятной жвачки, когда он проходил мимо, сопровождаемый смехом парней. Слышал, как хлопает за ним дверь. И понимал, что ещё никогда не был настолько близок к тому, чтобы броситься следом. *** На время зимней сессии Сан Саныч от нас отстал, и я почти месяц не видел чокнутого. Но когда мы наконец случайно пересеклись в фойе, я, усмехнувшись, заметил, что он вел себя странно. Что, сученок, я таки тебя перевоспитал? Он больше не улыбался и не махал мне при встрече, хотя мы довольно часто сталкивались в коридорах. Он вообще не смотрел в мою сторону, и я считал это победой. Наконец-то до него дошло, где его чертово место: подальше от меня. Когда Сан Саныч снова попросил нас помочь с расфасовкой макулатуры, я надеялся, что Придурок продолжит строить из себя хрен пойми кого. И он действительно был отстранён: молча сидел рядом и связывал стопки бумаг. Был слышен лишь шорох листов и его размеренное дыхание. Обычно он болтал без умолку, но сейчас был непривычно тих. Настолько, что висевшая тишина резала слух. Чертов уебок. Хочешь мне что-то доказать? Мы расположились на полу: я сидел на корточках, опираясь на одно колено, а этот идиот — скрестив по-турецки ноги. Когда он закончил с очередной стопкой и потянулся мне за спину, я инстинктивно замер. Его грудная клетка слегка задела мое плечо. Вздрогнув, я хотел было уже оттолкнуть его, но он, подтянув к себе коробку с исписанными бумагами, сел обратно. Опустив ресницы, он смотрел лишь на бумаги, в то время как его руки монотонно вытаскивали и перебирали их. У него были длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. И они, твою мать, были покрыты черным лаком. Скривившись, я презрительно бросил: — Накрасил ногти, чтобы все окончательно убедились, что ты пидор? Его руки на секунду зависли, сжимая веревку, но затем он молча продолжил завязывать ее в тугой узел. Серьёзно? Даже не ответит? Я медленно закипал. Меня бесило в нем все. Теперь же к этому прибавился его демонстративный игнор. Хотелось встряхнуть этого болвана или дать ему по роже. — Даже отрицать не будешь? Когда он снова не ответил, я окончательно взбесился. Схватив за волосы, я дернул его голову назад и одновременно разворачивая лицом к себе. Охнув, он сжал мое запястье и прошипел, зажмурившись: — Пусти. — Я тебе вопрос задал, не хочешь ответить? Он открыл глаза и впервые за последнее время посмотрел прямо на меня. Живот тут же скрутило, словно кто-то сдавил мои внутренности. — Отпусти меня, — повторил он сквозь зубы и сделал попытку вырваться. Разжав пальцы, я смотрел, как он, не глядя на меня, отсел подальше и пару раз провел рукой по волосам, но они все равно торчали во все стороны. Ублюдок. Тошнит от тебя. *** — Предлагаю всю грязную работу скинуть на первогодок, — сказал Матвей, когда на него чуть не перевернули банку с краской. Он и парочка однокурсников сидели на сцене и пытались раскрасить огромное, размером со слона, сердце. — Вообще уже? Чтобы нам потом по шее надавали? — поджав губы, староста нашей группы Вика прошествовала к сцене, чтобы лично проконтролировать процесс. — Они нам помогут, а заодно поучатся у нас. Не забывайте, от нас зависит, какое наследие мы после себя оставим. Она сейчас на полном серьезе толкнула речь о наследии? Я подавил вздох. С самого первого курса она мнила себя главой активистов юридического факультета, и теперь ей, наверное, действительно тяжело осознавать, что вскоре ее сменит кто-то другой. Я размахнулся и вбил очередной гвоздь в деревянный стенд, который по задумке каких-то гениев будет представлять собой доску признаний, на которую каждый сможет повесить валентинку. Если кто-то вообще захочет, конечно. По мне это просто пустая трата гвоздей и моих нервов. — Заждались? — с этими словами в актовый зал ввалилось десяток галдящих первокурсников. — Нас не захотели отпустить пораньше с пар, — пожаловалась высокая и стройная брюнетка, которая возглавляла этот отряд. Кажется, она тоже староста какой-то группы и уже помогала с подготовкой к праздникам, но я все равно так и не смог вспомнить ее имя. Когда позади нее мелькнула знакомая физиономия, я чуть не уронил молоток. Он шел, разговаривая с каким-то смутно знакомым рыжим парнем, который уже тоже успел засветиться среди активистов. Они поравнялись со мной, но лохматый Придурок настолько был увлечен разговором, что даже не заметил меня. Или сделал вид. Плевать. Но разве он не говорил, что не станет добровольно участвовать в подобном? Он же сам признавался, что не хочет привлекать к себе лишнего внимания, но посмотрите-ка, вот он здесь. Подошел к столу, перекинулся парой фраз с нашими «художницами» и, взяв карандаш, сел. Сидевшая рядом Марина, на минуточку, выпускница художественной школы, ехидно его спросила: — Уверен, что справишься? Мы задумали довольно сложный рисунок. Вика, которая тоже отвечала за плакаты, подошла к Придурку сзади и покровительственно сказала: — Да ладно тебе, пусть попробует. Он повернул голову и через плечо ей улыбнулся: — Спасибо, постараюсь не подвести. — Он не подведет, — хихикнул его рыжий дружок. — Максик в школе по рисованию одни пятерки получал. И, проходя мимо стола, взлохматил Придурку волосы, отчего мои пальцы сильнее сжались на рукоятке инструмента. Придурок попытался врезать ему по руке, но промахнулся. Бесцветным голосом он отчеканил, вернувшись к рисованию: — Ты, я смотрю, опять нарываешься. Рыжий затормозил и, ухмыляясь, сделал пару шагов назад. — Не любит, когда я его Максиком называю, — пояснил рыжий, когда Марина и Вика выразительно переглянулись. — А вы что, вместе учились в школе? — спросила, наконец, Марина, стараясь сдержать смех. — Да, поэтому я знаю все его грязные секреты, — заговорщицки прошептал рыжий и протянул ей руку. — Меня, кстати, Федей зовут. Кто-то дотронулся до моей руки, и я вздрогнул от неожиданности. — Прости, не хотела тебя пугать, — та самая брюнетка-первогодка сложила ладони в извиняющемся жесте, потом схватила банку с гвоздями и кокетливо улыбнулась. — Хочешь, буду тебе их подавать, так быстрее. Она говорила что-то еще, но я не слушал. Злость переполняла меня, злость на самого себя. Я, блять, только что завис, наблюдая за Придурком? Я рехнулся, мать твою? — Ну? Так я помогу? — кокетливость в голосе красотки сменилась неуверенностью, потому что я продолжал молчать. — Э-э, да, конечно, — вот что за нечленораздельный бред я сейчас произнес? В раздражении я отвернулся. До меня донесся недовольный голос Придурка: — Брысь отсюда. Иди лучше делом займись. — А я уже занимаюсь: морально тебя поддерживаю. Красотка молча подала мне очередной гвоздь. Словно пытаясь найти тему для разговора, она кивнула в сторону стола: — Ох уж эти двое, они из моей группы. Такие забавные: вечно ругаются как старая супружеская пара. От удара гвоздь вошел в дерево по самую шляпку. Внезапно я вспомнил, где именно видел этого рыжего. Октябрь. Коридор возле деканата. И слова, от которых меня до сих пор выворачивает: «Ты сейчас на Македонского влюбленными глазами пялился» «Ты же сам признавался, что влюбился в него по уши» «Стонешь по ночам его имя» Именно он тогда высрал ртом это дерьмо, на глазах у всех впечатал Придурка в стену, а, увидев меня, чуть не наделал в штаны. И то, что произошло после, за углом нашего обшарпанного корпуса, тоже случилось по вине этого кретина. Закрыв глаза, я окончательно отдаюсь воспоминаниям. Пальцы Максима больно впиваются в волосы, его рот вжимается в мой. Я пытаюсь оттолкнуть, бью наотмашь, но его зубы все равно смыкаются на нижней губе, тянут вниз, заставляя наклониться, а его язык оставляет на ней мокрый след… Эти чертовы воспоминания продолжали ассоциироваться с ненавистью и отвращением. Они терзали, разрывали меня на части, и сейчас мне хотелось только одного: вбить гвоздь себе в лоб, лишь бы не испытывать эти эмоции и чувства снова. Я презирал придурка за то, что он сделал, понимал, что тогда он перешёл черту. И все же теперь что-то изменилось. К ненависти и отвращению при мысли о его губах на моих прибавилось нечто такое, чему я не хотел давать название. — А у тебя здорово получается, — Марина удивленно воскликнула, и они снова завладели моим вниманием. Развернувшись, я увидел, как Максим от ее слов засиял, а на его лице расцвела широкая улыбка. — Спасибо, я боялся, что накосячу, все-таки очень давно не рисовал. — Такой молоде-е-ец, — рыжий хихикнул, взял со стола чистую кисточку и ею пощекотал Максима под подбородком, а тот лишь отмахнулся, словно для них такая форма общения была нормой. Почему он позволяет этому рыжему ублюдку так к себе относиться? Как они могли «сдружиться» после того, что произошло? — Андрюха, спасай меня, — крик Матвея слышали, наверное, на первом этаже. — Они хотят, чтобы я умер от тоски, пока размалевываю это проклятое сердце. Нахера оно такое огромное? Я закатил глаза, втайне радуясь, что хоть кто-то смог меня по-настоящему отвлечь от «новоиспеченного художника». — Думаешь, я тут веселюсь? Гвозди вбивать — это тебе не картинки рисовать, — блядь, ну вот зачем, сказав это, я демонстративно посмотрел на придурка. В горле резко пересохло, когда он впервые за вечер встретился со мной глазами. Прошла секунда, и придурок снова уткнулся в плакат. Матвей и рыжий заржали, а Вика недовольно поморщилась: — Не обижайте моих художников, а то получите у меня. Хмыкнув, я повернул голову и никого рядом с собой не увидел. Банка с гвоздями снова стояла на столе, а та девчонка, что порывалась помогать мне, теперь складывала из красной бумаги цветы вместе с парочкой каких-то заучек. Видимо, ей надоело, что я ее игнорировал. Пофиг. Захватив молоток, я прошествовал до стола, который никак не мог оставить в покое. Рыжий, заметив меня, прошмыгнул на сцену. Усмехнувшись на это, я спросил у старосты: — А ты его уже причисляешь к своим художникам? Карандаш в руке Придурка замер над бумагой. Я бросил беглый взгляд на его набросок влюблённой пары, укрывшейся от дождя под одним зонтом. Парень держал его над их склоненными головами и обнимал девушку за талию. Разглядывая умелые, четкие штрихи, я с горечью отметил, что рисунок действительно был хорош. — Да, если он не против. Макс, ты же не против? Голос Вики был полон надежды. Прочистив горло, тот произнёс, не поднимая головы: — Я только за. Фыркнув, я плюнул на все и на глазах у всех обратился прямо к нему: — Ты соглашаешься на рабство, Придурок. Прежде чем я понял, что сделал, моя ладонь стиснула его плечо, пальцы вжались так, что побелели. Максим зашипел, и я тут же потрясенно отпрянул. Посмотрев на меня исподлобья, он потер место, которого я только что касался. — Зато после занятий я буду заниматься тем, что мне нравится, а не тем, что уже осточертело. На этом посчитав разговор исчерпанным, Придурок продолжил корпеть над плакатом. Я был так раздражен, просто чертовски зол. Что я вообще здесь забыл? Марина, не скрывая заинтересованности, наклонилась к нему поближе и спросила: — Максим, а чем это ты занимался после занятий? Придурок, игнорируя мое присутствие, пожал плечами: — Ничем особенным. Выполнял поручения завхоза с одним человеком, на которого, как оказалось, я лишь впустую тратил время. Скривившись, я развернулся и пошёл к своему стенду. Нахуй его. Просто нахуй.