Goodbye, brown eyes.

Знаешь, чего бы я хотела больше всего с тобой? Вернуть то время, когда между нами ещё ничего не было понятно. Да, между нами никогда ничего не было понятно. Но я сейчас о том времени, когда поцелуи были случайными и не смелыми, когда никто никого ещё не разочаровал, когда ещё не чувствовался холод. Разве что только холод приближающихся осенних ночей. Странно думать, что всего за год я испытала больше эмоций чем, возможно, за всю мою недолгую жизнь. Согласилась бы я весь этот год прожить сначала, без возможности что-то изменить? Да, безусловно. Даже сейчас, когда я просто вспоминаю наши встречи и объятия, я чувствую отголоски счастья от того, что могу заново мысленно прожить эти моменты. Но точно так же я могу почувствовать внезапные приступы острой боли, при мысли, что кому-то другому достанутся тёплые кудри, мягкие прикосновения длинных пальцев, возможность держать тебя за руку и целовать твои ключицы. Так не должно получиться. Есть ли у меня шанс? Не думаю.Ты уже слишком не мой, Финн Вулфард. Я ковыряла пальцем засохшие капли краски на скамейке в парке, бесцельно листая ленту инстаграма. Сентябрь выдался по-летнему тёплым, хотя воздух стал уже другим, слишком прозрачным, слегка горьковатым, наполненный ароматом сухой травы и поздних цветов на городских клумбах. Мой (мой ли?) кудрявый мальчик опять пропал. Похоже, мне придётся привыкнуть к этому. Две недели полной тишины: ни звонка, ни сообщения. Никаких обновлений в профиле инстаграма. Вот теперь я знаю, что такое наркотическая ломка. На этой солнечной аллее, под шуршащими клёнами, сжимая в руках предательски молчавший телефон, я чувствовала себя так, будто все мои суставы медленно и целенаправленно выкручивают. Губы пересохли. Каждый вдох отдавался дребезжащей болью внутри, кололо под рёбрами. Что он там сказал? «Любовь — когда не можешь дышать». Очень точное определение, Финн. Спасибо. Только вот мне от этого не легче. На что я вообще надеялась? Все эти его полунамёки, разговорчики, «мне кажется я уже.» — это же простая игра. Довольно плохонькая, очевидная всем, кроме девочек, которые могу потерять голову от черешневых глаз и гречишных кудрей. Финн поиграл и пошёл дальше покорять мир. А я сижу на скамейке и умираю от остановки дыхания. Это настолько глупо, что даже смешно. Я сдавленно усмехнулась. И тут же ощутила типичное дежавю, потому что рядом со мной на скамейку уселся мой лакричный мальчик с леденцовыми губами, улыбающийся самой беззаботной улыбкой из всех возможных. — Привет! — Привет. — Я уже понимала, что всё слишком плохо, всё далеко зашло, вот он пропал на две недели, а я даже разозлиться не могу, потому что мгновенное острое счастье просто затопило меня. Я чувствую его на губах и в кончиках пальцев. — Сегодня ты реагируешь как никогда быстро. Я очень этому рад! — и тут же взмах кудрей, и поцелуй, и весь солнечный сентябрьский полдень вдруг заиграл своими красками, я услышала звуки старого рок-н-ролла из палатки с содовой и сладкой ватой, я почувствовала запах пончиков с карамелью, зажмурила глаза от искрящихся на солнце струй фонтана и с наслаждением узнала вкус моих любимых губ: кола и мятные леденцы. — Пойдём! — Финн потянул меня с лавочки, и я покорно (как всегда) пошла за ним. — И куда же? — На ходу уточнила я. — Покажу одно место, тебе понравится. — Бегло чмокнул меня в висок.

***

Мне понравилось, Финн не обманул. Уже смеркалось, когда мы, не без помощи звёздного статуса Вулфарда, очутились на крыше Living Shangri-La — одного из самых потрясающих небоскрёбов Ванкувера. Учитывая, что я была бы рада оказаться с ним на крыше даже какого-нибудь сарайчика в провинции. Но сейчас ощущения были невероятный. Под ногами раскинулся весь город с его огнями, машинами, автобусами и, невидимыми отсюда, людьми. Человеческий муравейник. — Знаешь, я понимаю, что это уж избитая тема, но я хотел бы однажды снять клип для Calpurnia на такой вот крыше, с видом на ночной город. И на закатное небо. — Тема действительно избитая. — иронично ответила я, про себя же представляя, как здорово смотрелся бы Финн с гитарой и развевающимися на фоне заката чёрными кудрями. Миллионы восторженных поклонниц точно сойдут с ума. — Но в этой жизни уж почти всё сделано до нас. Так что теперь? Можно делать похожее, но по-своему. — Да, ты права. Всё сделано до нас. И песни все написаны. Ведь существует всего семь нот, уже наверняка испробованы все возможные комбинации. Зарифмованы все слова. Сложены в строчки. Но мне всё так же хочется писать песни и выступать. Мне кажется, я смогу сделать что-то пусть не новое, но отличное от созданного ранее. — Конечно сможешь, Финн. — Я честно в этом не сомневалась. Этот темноглазый чертёнок покорит мир — будьте уверены. — Ты правда веришь в меня? — Он встал рядом и потыкался носом в моё плечо, пощекотав кудрями. — Тебе это так важно? Тысячи людей по всему миру готовы молиться на тебя, даже если ты просто выйдешь на сцену и будешь бренчать на одной струне, беззвучно открывая рот. Поверь, даже тогда твои концерты будут собирать толпу. — Вот этого я и боюсь. — Серьёзно сказал Вулфард. — Я хочу, чтобы они любили то, что я делаю, а не меня. Чтобы им нравилась моя музыка! — Мне нравится твоя музыка, честно. Она понравилась мне ещё до того, как я поняла, что мне нравишься ты. — Я тебе нравлюсь? — Повернулся уставился на меня с неподдельным удивлением. — Да, немного. Я сделала вид, что не заметила абсурдности его вопроса. Действительно, целуешься с человеком каждый раз как в последний, бродишь с ним по паркам, смотришь ночами фильмы, любуешься закатом с крыши небоскрёба — но нет, он тебе не нравится. Просто дома скучно. Такие дела. — Просто нравлюсь? — Не отставал Финн, кокетливо накручивая локон на палец. Слава богу, он шутливо смеялся. — Скажем так, ты мне нравишься больше, чем мармеладные мишки харибо, но меньше, чем маршмеллоу в горячем шоколаде. Так пойдёт? — Пойдёт! — И опять его губы на моих, и мысли все спутались в ту же секунду. Кто я для него, кто он для меня, что мы здесь делаем вдвоём. он что, серьёзно не понимает, что я правда не могу дышать без него