Goodbye, brown eyes.

Я бы могла написать длинную книгу о том, как я жила те дни без тебя. И первая часть книги называлась бы «День Первый». Я боролась с собой всеми способами, я сражалась отчаянно, швыряя себя на землю, нанося удар за ударом, чтобы убить это внутреннее Я, которое день и ночь шептало мне на ухо: «Позвони, скажи, что скучаешь, что он тебе нужен, что ты сдохнешь без него, что ты не можешь дышать, что от твоего сердца остались одни ошмётки. Позвони, скажи ему, что он твой кудрявый мальчик, что ты пойдёшь за ним куда угодно, хоть босыми ногами ступая по осколкам раковин моллюсков, из которых он будет доставать драгоценные жемчужины. Позвони, скажи, что ты сдалась, что он победил, хоть и не играл. Позвони, скажи. Скажи. Скажи.» — Заткнись! — приказала я этому голосу. — Заткнись, пожалуйста, или я просто сойду с ума. Возможно, я уже. После той ночи, когда я медленно тащилась по улице от дома Вулфардов к своему, тускло белеющему в темноте дому, мы с Финном больше не виделись. Он звонил несколько раз, но я не сняла трубку. Я не знала, что ему сказать. Обвинить его было не в чем, он никогда не говорил, что мы с ним пара, или что он любит меня. Нас не связывали никакие обязательства. Но, в глубине души, я всё же надеялась, что он чувствует ко мне то же, что и я к нему. И так же, как я, умело скрывает это чувство за беззлобными подколами, внезапными почти дружескими объятиями или напускным равнодушием. Ошибиться в этом было чертовски больно. Теперь я ненавидела ночь. Днём что-то происходило, звонили друзья, приходилось куда-то идти, с кем-то разговаривать, отвечать на сообщения. Но ночью я оставалась наедине с собой и с моей фантазией, которая тут же услужливо рисовала мне образ той самой Лилли из сообщений. Развратной, чувственной красотки. Она уж точно не сомневается в том, что Финн Вулфард принадлежит ей вместе со всеми своими кудрями, вишнёвыми глазами, чарующе горячим дыханием и смешливыми, но такими чувственными пухлыми губами. Конечно она открыто называет его «мой мальчик», тогда как я боюсь произнести это местоимение даже в своих мечтах. Финн обнимающий не меня, целующий не меня, кладущий кудрявую голову на чужие колени — эти образы преследовали меня каждую ночь, сменяясь один за другим, словно кто-то зациклил плёнку с моим самым жутким кошмаром. Это было невыносимо. мечты и здравый смысл борются в моей голове как враги, проявляются, что побороть меня, избавить от войны А самым невыносимым было то, что я знала, нанесённая им рана никогда не затянется. И даже через много лет, в объятиях того, кто полюбит меня по-настоящему и навсегда, я буду чувствовать глухое эхо сегодняшней боли. Потому что в рану попал яд по имени Финн Вулфард, яд который никогда до конца не выведется из организма. Иногда мне казалось, что я научилась справляться с болью, приручила её. У меня получалось вызвать её в любой момент. Я говорила себе «Финн меня не любит», и тут же чувствовала, как немеют ноги и сердце начинает пропускать удары, болезненно тыкаясь в рёбра. Но ничего не мешало той же самой боли накрыть меня внезапно, в шумной кофейне, например, за любимым кофе в самом центре Ванкувера. Капучино сразу начинал отдавать бензином, люди вокруг казались уродливыми и неопрятными, солнечный октябрьский полдень угасал, и ледяной ветер, словно пробравшись с улицы в, уютное до этого, помещение кофейни, замораживал щёки и кусал пальцы. я не хочу, чтобы они узнали мои секреты, я не хочу, чтобы они узнали, как я любила тебя, я не думаю, что он способны понять это, нет. я не думаю, что они бы меня приняли. нет. Я не заходила в интернет, чтобы не наткнуться там на очередную серию свежих фотографий Финна, с которых он смотрел тёмными глазами; слишком счастливо и широко улыбаясь, давно забыв наши прогулки по дамбе и совместные ночёвки. Как будто и не было никакой Хлои. Как будто наши пальцы не переплетались нежно, а губы не прижимались к губам, заставляя нас дрожать, как в лихорадке, когда поцелуи слишком затягивался. Однажды — это был седьмой день нашего «необщения» — я почти решилась. Впервые за неделю я проснулась в хорошем настроении, возможно, причиной тому была песня, доносящаяся от соседей. Что-то про сбывающиеся мечты, про то что в жизни возможно всё, надо просто не бояться. И я решила не бояться. Молчать я уже пробовала, ничего хорошего из этого не вышло. Значит пора менять тактику. Я приняла душ, я сделала чудесный макияж, уложила волосы, надела то платье, про которое Финн всегда говорил " моё любимое». На душе было странно тепло и спокойно. Я просто пойду к нему и всё расскажу, а дальше мы уже вдвоём придумаем, как с этим справиться. Уже собираясь выходить, я услышала уведомление на телефоне. Инстаграм. Новая публикация. Финн в обнимку со светловолосой девушкой с красивыми яркими губами, счастливо смеющийся, на фоне ещё парочки молодых людей и подпись «Чудесный уикэнд в NY». Я медленно сползла по входной двери и, впервые за всю неделю, отчаянно зарыдала. До этого слёзы копились, но я упорно держалась, не желая признать полное поражение, слабо надеясь, что это я всё испортила своим ночным побегом, что я же и способна всё исправить. Вернуть как было. Теперь же никаких надежд не осталось. Можно плакать, можно лезть на стену, ковырять ногтями штукатурку, можно выпить таблеток, порезать кожу на запястьях — это ничего не изменит. Мой кудрявый мальчик уже совсем не мой. Кто-то другой другая будет считать по ночам его ресницы и целовать под дождём его губы со слабым привкусом мятных леденцов. я любила, я любила и потеряла тебя. и это адски больно Настало время смириться. Я сняла платье, натянула старую серую толстовку и джинсы, и легла на кровать поверх одеяла. жизнь не кончилась жизнь не кончилась жизнь не кончилась кончилась Финн, где же ты, когда ты мне так нужен? Я уснула с его именем на губах. Утром в моём телефоне мигало новое сообщение. от ФВ: Привет. Не знаю, что тогда случилось, но я сегодня возвращаюсь в Ванкувер и хотел бы тебя увидеть. Приходи к нам на студию вечером. Побудем вдвоём 5:38 a.m. И вот я сижу на кожаном потрёпанном диване у них на студии и наблюдаю, как он настраивает свою гитару, зажав в зубах медиатор и занавесившись кудрями. На меня даже не смотрит. Сосредоточен донельзя, весь там, терзает струны длинными пальцами, подкручивает колки, прислушивается к рваным дребезжащим звукам из усилителя. Я кручу в ладонях картонный стаканчик с остывшим уже кофе и в который раз спрашиваю себя: «Ну и зачем ты сюда пришла, м?»