Goodbye, brown eyes.

Язычки пламени свечей слегка подрагивали, заставляя тени, притаившиеся в углах комнаты, перемещаться, отчего создавалась иллюзия, будто вся комната парит в воздухе, где-то на границе между реальным миром и тем, где существуем только мы вдвоём: я и моя бледная печальная любовь по имени Финн. Он настоял на том, чтобы я осталась у него на ночь, говорил, что будет собирать вещи, а спать не ляжет, так как из дома всё-равно надо выехать заранее, как минимум в четыре утра. И мы действительно собирали вещи. Я складывала его полосатые футболки и клетчатые рубашки, сходя с ума от осознания того, что уже завтра эти вещи окажутся в другом городе, как и их хозяин. Нас разделят почти пять тысяч километров. И кто-то другой будет поправлять его вечно загибающийся воротничок на футболке-поло, с кем-то другим он будет разговаривать, крутя несчастные пуговицы любимой рубашки. Я бессильно опустила руки на колени, сложив последнее в чемодан, и посмотрела на Финна, который вытянулся на кровати, положив одну руку под голову, а другую свесив до пола, и, судя по тихому спокойному дыханию, крепко спал. Я присела рядом с кроватью, на полу, аккуратно отодвинула тёмные пряди волос, упавшие Финну на лицо, невесомо поцеловала его в висок, поражаясь, какой мягкой и тёплой была его кожа. Я так не хотела отпускать его, особенно сейчас, когда впервые чувствовала, что мы по-настоящему принадлежим друг другу, что мы могли бы быть счастливыми вдвоём. Финн что-то пробормотал во сне, с полуоткрытых губ сорвался едва слышный вздох, словно после недавнего плача, и я подумала, какая же непростая жизнь ожидает его в Штатах; не сломается ли он, под гнётом проблем и забот, не испортится ли под натиском славы, не зачерствеет ли, поняв, что в силах заполучить что угодно? Если это нежное лицо когда-нибудь приобретёт брезгливо-надменное выражение, а тёмные глаза станут по-рыбьи тусклыми и равнодушными, буду ли я всё так же сходить с ума, при одном звуке его голоса, буду ли я любить его таким? Но это всё лишь дурацкие мысли, пока же существует реальность, в которой Финн спит в нескольких сантиметрах от меня, а я тихонько глажу его по голове, молясь всем богам, чтобы оградили его от беды и злобы, чтобы он сохранил себя и свою способность дарить разом все солнечные дни одной лишь улыбкой. Писк будильника вырывает меня из оцепенения, Финн встряхивает головой, потирая глаза, потягиваясь, заразительно зевая, и вдруг притягивает меня к себе и, потираясь носом о мою шею, довольно бормочет что-то неразборчивое, что я только понимаю последнее слово — «…люблю». Мне хочется сказать, что я тоже люблю, безумно его люблю. Но я опять молчу, только сильнее прижимаю к себе его кудрявую голову, пытаясь впитать в себя его запах, чтобы помнить, когда уже не смогу чувствовать его рядом. — Пора собираться. — С сожалением говорит моя сонная любовь. — Ты поедешь в аэропорт? — Пожалуй, нет. Там будут твои родители, и менеджер и, наверняка, набегут папарацци — а я не слишком хорошо выгляжу, после бессонной ночи, чтобы достойно смотреться рядом с тобой на случайных снимках. — Тогда я закажу такси до твоего дома? — Не стоит, пройдусь пешком. — Но сейчас ещё рано, на улице темно. — С сомнением говорит Финн, смотря на меня, подняв голову от экрана телефона. — Ты разве забыл, что мы живём в практически самом безопасном городе на планете? — Я улыбаюсь грустной улыбкой, подумав, что лучше оказаться в каком-нибудь бандитском Детройте, но вместе, чем сейчас так бездарно прощаться в этой комнате, где всё напоминает о нём, и где ещё какое-то время, после его отъезда, будет жить запах корицы и мяты. — Я буду волноваться. — говорит слишком серьёзно, без смешка. — Позвони, как будешь дома, хорошо? — Конечно. — Я поднимаюсь с пола и обнимаю его, чувствуя его горячую кожу под мягкой тканью чёрной футболки. Наш последний (перед расставанием) поцелуй полон нежности и исступлённой горечи от предстоящей разлуки. Ни он, ни я не хотим прерываться, и наши губы размыкаются только, когда Ник деликатно стучит в дверь комнаты, сообщая, что такси, которое должно отвезти их семью в аэропорт, уже прибыло. Вулфарды садятся в машину, я прощаюсь со всеми, последний раз обнимаю Финна, которой внезапно выглядит слишком юным и растерянным. Он не отводит от меня глаз, садясь в машину, и потом смотрит сквозь стекло, которое постепенно запотевает от его близкого дыхания. кого-то другого теперь будет согревать его тепло Машина отъезжает, напоследок мигнув красными габаритными огнями, уезжает мой кудрявый мальчик, увозя с собой моё сердце. Зачем я осталась здесь без него и без сердца, и как пережить эту разлуку, зная, как много у него будет соблазнов в Америке? Как вообще жить, зная, что он за 4800 км от меня, в другом часовом поясе. Я медленно бреду до своего дома, думая о том, что мы так и не дождались снега, не сходили в кино, не приготовили вместе печенье и что есть ещё миллионы несделанных нами совместных вещей. так и не занялись любовью Дома я звоню Финну, они ещё едут в аэропорт, связь местами пропадает, и я еле могу различить любимый чуть хрипловатый голос среди обрывов линии и постороннего шума. Положив телефон я ложусь на неразобранную кровать прямо в одежде, закрывая глаза, подношу к лицу руки, которые ещё хранят его запах, и представляю, что Финн лежит у меня за спиной, что я могу повернуться к нему в любой момент и поцеловать его. Незаметно для себя я засыпаю и просыпаюсь от звонка Финна, который говорит, что уже прошёл регистрацию и скоро окажется в самолёте. Перелёт длится почти девять часов, в Нью Йорке он будет в четыре часа по тому времени. В два часа дня по-нашему, значит. Связь обрывается, я пытаюсь перезвонить, но безрезультатно. Через несколько минут приходит сообщение. от Финн: Я прошёл регистрацию. Напишу, как окажусь в NYC. Люблю тебя 4:48 a.m. Я набираю ответное сообщение:

Удачного полёта. Покори Штаты! Я тоже тебя люблю 5:00 a.m.

Но сообщение остаётся в статусе «не доставлено», видимо он уже включил на телефоне режим полёта. Я проваливаюсь в мучительный хрупкий сон, постоянно просыпаясь от неясных пугающих образов, духоты и жажды. И наконец, решаю, что пора подняться, пойти на кухню и выпить хотя бы стакан воды. Уже почти два часа дня, за окном довольно светло, но пасмурно: серые облака низко висят над улицей. Наверное, пойдёт дождь. Я думаю об этом вяло, как бы между прочим, заваривая чай и грея руки об чашку. Смотрю на телефон, сообщение всё ещё висит в статусе «не доставлено», значит ещё не приземлись. Я представляю, как Финн достанет телефон, выйдя из самолёта, прочитает моё признание и улыбнётся мягкой смущенной улыбкой. Возможно даже слегка покраснеет, его щёки заливает румянец не только от смущения, но и порой от удовольствия. Смотрю на список сообщений. Десять минут третьего, сообщение Финну всё ещё не доставлено. Я нашарила на кухонном столе пульт и включила небольшой телевизор, бесцельно листая каналы. «… дня 18го ноября в 13:56 по местному времени при посадке в международном аэропорту имени Джона Кеннеди потерпел крушение боинг 737-800 принадлежащий компании Американ Эирлайнс, выполняющий прямой рейс Ванкувер-Нью Йорк. По предварительным данным имеются выжившие, сейчас ведутся спасательные операции, оставайтесь с нами, мы будем держать вас в курсе». Еле-еле переступая ватными ногами, словно двигалась под водой, я подошла к окну и прислонилась к холодному стеклу головой, в которой нарастала звенящая мучительная боль. За окном, словно в замедленной съёмке, крупными пушистыми хлопьями падал снег.