Goodbye, brown eyes.

И вновь я чувствую, как счастье шоколадными конфетками в разноцветной глазури сыплется мне в руки — судьба сегодня невероятно щедра к любителями сладостей. Последняя неделя августа внезапно одаривает нас почти июльским теплом, словно извиняясь за дождливые дни накануне, и обещая теплую тихую осень, картинно золотую, солнечную, с шуршащими листьями на дорожках парка и долгими прохладными вечерами. Мы сидим у воды на берегу небольшого озера Траут, наблюдая, как зеркальная гладь временами подёргивается под лапками быстрых водомерок. И я думаю, что люди, подобно этим водяным жучкам, так-же скользят по жизни, оставляя за собой едва заметные следы; но есть среди нас те, кого помнить будут ещё долго, сохраняя в сердцах и на фотоснимках миллионами растиражированный образ, но почти не зная его сути, молясь лишь на привлекательную физическую оболочку да хрипловатый голос, взгляд брошенный с широкого экрана кинотеатра и бледное лицо в ореоле тёмных локонов. Потому что душа жаждет большего, а плоть слаба: легче полюбить красоту внешнюю, мысленно дополнив её привлекательными качествами — теми, что заставят трепетать не только падкое на сильные эмоции сердце, но и ту часть души, которую дано почувствовать не каждому, про которую мы и сами иногда забываем, обнаруживая лишь в те моменты, когда тепло от случайно брошенного взгляда тихонько зарождается внутри. Я точно знаю, что Финна — который сидит сейчас со слегка скучающим видом, положив подбородок на руки — будут помнить долго-долго, это как смотреть на звёзды, свет которых на самом деле погас миллиарды лет назад, но до сих пор чарует земных жителей. Его будут любить за идеально воссозданные им образы экранных героев, страдающих или радующихся так естественно, так правдиво, что невольно сопереживаешь; и — после фильма — ещё длительное время живёшь, погружённый в ту атмосферу, словно бы мимоходом, думая о своей реальной жизни. Его будут любить за простенькие, но такие искренние песни, надтреснутым срывающимся голосом под незатейливую гитарную мелодию, рождаемую тонкими пальцами. Его будут любить так, как любят очень красивых детей и милых ласковых животных — ни за что; просто потому что есть; и смотреть на них приятно, и радость за них какая-то согревающая внутри, и улыбка невольно появляется, заставляя верить в то, что есть в нашем мире хорошие вещи. — Я тут подумал, — медленно, слегка лениво произносит, не поворачивая головы, но краем глаза наблюдая, слушаю ли я. — что если бы нам попробовать жить вместе? ты же так хотела услышать эти слова, услышать что-то подобное именно от него, почему же сейчас не рада, почему словно оцепенела и сидишь, не в силах изобразить удивление или растянуть губы в улыбку — Это ооочень хорошая идея. — Чуть ли не по слогам проговорила, оттягивая время, чтобы придумать более правдоподобную реакцию на его слова. — Чрезвычайно хорошая. — Из этого я делаю вывод, что ты совсем не рада: притворяться ты так и не научилась. — Наконец-то полностью повернулся ко мне и внимательно следит, как я понуро разглядываю носки ботинок. — Нет, ты неправильно понимаешь. Вернее, ты не понимаешь. Я бы хотела, но это может разрушить всё, что и так у нас довольно нестабильно. — Пытаюсь объяснить, внутренне моля всех богов, чтобы понял и не обиделся, не отгородился от меня, лелея свою уязвлённую гордость. — Не понимаю? Но ты и не пытаешься объяснить. Пока я только слышу какие-то выдуманные причины. Если не хочешь — так и скажи. — Поздно. Уже обиделся, и губы подрагивают в горьковатой ухмылке, взгляд погас; и снова голову от меня отвернул, наблюдая за отражениями облаков в зазеркалье озера. — Хей. — Мягко касаюсь плеча, под тканью джинсовки. — Я хотела бы жить с тобой вместе больше всего на свете. Но есть вещи, которые нельзя делать, как бы тебе ни хотелось. Потому что лучшее враг хорошего — как бы банально это ни звучало. — Причина в том, что ты меня не любишь? Ты так ни разу и не сказала. — Тёмные глаза сузились, смотрят то ли с обидой, то ли с презрением, вертикальная морщинка разрезала светлую кожу лба. — Да не же! — Говорю с досадой, потому что жалко теряемого тепла, которое мгновенно начало просачиваться в расширяющуюся трещину, пробитую взаимным непониманием. Ещё минуту назад всё было напоено умиротворяющим спокойствием, теперь же рябь пошла по гладкой поверхности озера, поднялся неприятный ветер, но холодно стало не от него, а от слов, сказанных, скорее всего, необдуманно, но слишком мало времени было, чтобы это понять: — Может быть, нам лучше тогда вообще расстаться? И сердце пропускает два удара подряд, во рту становится сухо, дыхание замедляется, словно тело постепенно впадает в анабиоз, чтобы легче было перетерпеть иглу боли, впивающуюся в мозг, пока мои карточные домики с тихим шелестом осыпаются, собираясь в маленькую горку картонок увенчанную сверху трефовым — конечно же — королём. Реальный же трефовый король — не карточный, но красивый рафинированной писанной красотой, смотрит сквозь меня — и тут же быстро в глаза, сам испугавшись недавно сказанной им фразы; но слова уже произнесены и тут не кино, чтобы перемотать назад и начать сцену сначала. Опустил голову, не желая показать, что осознаёт свою ошибку, упрямо молчит, ожидая ответа; а я отчаянно пытаюсь собрать воедино осколки разлетевшегося сознания, чтобы найти в себе силы тот самый ответ дать. Тот ответ, который не разрушит, но склеит, как пластырем обмотает, залечит только что полученные свежие раны, и не даст отраве распространиться дальше, уничтожая то, что днями и ночами строилось, складывалось из случайных касаний, мимолётно брошенных взглядов, тёплых объятий и долгих поцелуев. И я ломаюсь под тяжким грузом ответственности, произнеся лишь: — Хорошо, если ты этого хочешь. Но Финн — сжираемый демонами вины, за так бездарно уничтоженное, в слякоть и грязь втоптанное наше с ним общее чувство — благородно даёт мне ещё один шанс всё исправить: — А ты хочешь? Но что-то внутри уже окончательно поломалось, не вынеся напряжения последних одиноких недель и последующего страстного воссоединения, что я упавшим и до ужаса равнодушным голосом отвечаю. — Мне всё равно. Вскидывает голову резко, словно слова мои свинцом навылет прошли через грудь, круша рёбра, пронзая лёгкие, забирая последний воздух; бледные щёки становятся совсем серыми, а в потемневших глазах не видно зрачков. Я бы так не хотела быть тем, кто причинит тебе боль, но я достигла своего предела и больше не могу, прости если посчитаешь нужным, а лучше не прощай никогда, уходи, заворачиваясь в обиду и отчаяние, как в колючий шерстяной шарф, забывая моё имя и наши совместные ночи запри сердце на ключ, а ключ выброси в колодец Пусть никто никогда не посмеет ранить тебя так же сильно, пусть никто никогда не найдёт шрамы на зажившем сердце и не спросит, не заставит память взорваться раздирающими сознание вспышками боли. А я останусь на берегу своего собственного озера, как будто наполненного слезами, некогда пролившимися из глаз всех, кого любили и однажды покинули. — Может быть, ты скажешь «до свидания». — Достаточно дружелюбным голосом произнесла я. — Это означало бы, что мы снова увидимся. — Пиная носком ботинка какой-то гладкий камешек. — Тогда скажи «прощай». Так говорят, когда расстаются надолго, предположительно навсегда. — Но это звучит так, будто я прошу у тебя прощения. — Упрямо закусил нижнюю губу и мотает головой. — Раз так, тогда катись ко всем чертям! Финн молча развернулся и пошёл по берегу озера, скоро скрывшись за поредевшей листвой прибрежных ив, а я ещё долго смотрела как его силуэт удаляется от меня, словно бы действительно, ко всем чертям.