Слепой Цветок

23 марта 1872 года. Погода стояла весьма приветливая для прогулок по парку, аллеям и перекрёсткам. Для Берлина, особенно в среду, был слишком тихий уровень шума. Никто нигде не ссорился, не разговаривал, не играл в карты с дракой. Было спокойно. Даже в городском парке гуляло незначительное число народа. И среди них была семья нашего главного героя, которому, к слову, исполнялось в этом году 3 годика. -- Осторожнее, сынок, здесь камешек, -- тихо говорила Виола, крепко держа за руку своего малыша. Он был одет в лёгкие весенние штанишки, внизу которых находились чулки, пузико закрывала рубашечка и тёплый плащ, а на ножках красовались фирменные сапожки от подмастерья Грингорен. Сама мама была одета в длинную клетчатую юбку, поверх которой висела лёгкая блузка. Согревали тело матери шерстяная кофта бежевого цвета и длинный шёлковый платок, которые только внедрялись в моду многих государств. Позади гуляющих была скамья, на которой сидели бабушка и дедушка. Хершель читал с повседневной гримасой газету, а Заян молча сидела со свитером на коленях, который принадлежал её любимому внуку. -- Мама, я хочу сесть, -- монотонно прошептал Герман, медленно идя за мамой. Его ещё не крепкие мышцы сильно устали, им необходим был отдых. Взяв своё чадо на руки, Виола нежно понесла его до той скамьи, где сидели бабушка и дедушка. Посадив на скамейку Фрика младшего, Виола ласково спросила у него: -- Сынок, хочешь что-нибудь кушать? -- она иногда всматривалась в его взгляд, который был пуст. Тусклые карие глаза иногда перемещались в другую сторону, но зрачки редко изменяли форму. Вероятно, из-за того, что он мог реагировать на свет, а весной не лучшие его контрасты. -- Нет, мама. Я слышу собаку... -- мальчик вслушался в лай маленькой по размерам собачки, скорее всего, чихуахуа. -- Верно, милый. Здесь молодая девушка выгуливает её. Ещё что-нибудь слышишь? Помнишь, что говорит доктор? "Полагайся на уши, это твои глаза". Ну же, что ты ещё слышишь? Герман прислушался. Он не понимал, что слепой. Его давно томил вопрос, почему он видит постоянный белый цвет, который тускнеет под вечер. Почему он слышит свою маму, разговаривает с ней, но не видит. Для трёхлетнего малыша он слишком много об этом размышлял. И он мечтал ночью об этом поговорить именно с матерью, чьё слово будет бальзамом на любую правду. -- Дед читает газету? -- спросил кудрявый шатен, услышав шелест страниц. -- Да непросто газету, а целую новостную! В России такие дела происходят! -- Хершель, ты не политик, -- проговорила осуждающе Заян Фрек, довязывая полоску. -- Я лучше, женщина! Я военный! И понимаю, что такое народное восстание! -- Уверенна, что Александр 2 знает, что делает. Сынок, что ты ещё слышишь? -- решила поменять тему брюнетка, смотря на сына. -- Хм... Больше ничего, мама. Даже ве… Ветер, верно? Так это называется? -- мальчик чувствовал лёгкое прикосновение воздуха к его щеке. -- Верно, сынок. И он молчит. Сегодня тихая среда. Ну что? Ты отдохнул? Можем идти дальше? -- Да, мама, -- когда мать помогла спуститься, Герман нежно и неуверенно взялся за её всё время холодную руку. Вот и ещё вопрос: почему они всегда холодные, будто бы она всё время купается в источнике? Зайдя в дом после дневной прогулки, вся семья разошлась по комнатам. Заян ушла на кухню готовить обед, Хершель ушёл готовить ружьё для охоты, а Виола пошла вместе с сыном учиться читать по азбуке Брайля. -- И в этот миг, девушка почувствовала, что она нашла то, что... -- Ты уже читала эту сказку, мама, -- перебил её вежливо сын. -- Тогда, расскажи мне буквы, Герман, -- Виола закрыла книгу, поменяв её на азбуку Брайля и стала внимательно слушать малыша. -- Я ещё не знаю азбуку, мама. -- Ничего, малыш. Научишься, -- Виола улыбнулась, убрав учебник. Виола держала своё обещание. Не было такого дня, когда она отходила от своего ребёнка. Каждую ночь она пела ему колыбельные, рассказывала о сложностях жизни. И каждый день она ему говорила, что он -- человек.

***

Когда наступил вечер, Герман своим туманным взглядом смотрел на окно, лёжа на кровати. Он видел белый фон, который медленно тускнел. -- Какую тебе сегодня колыбельную спеть, сынок? -- он услышал голос любимого человека. От этого тембра что-то двигалось в сердце. Это была любовь к матери, привязанность. -- Мама. Можно спросить? -- Конечно, сынок. Спрашивай, -- Виола аккуратно присела рядом с сыном, гладя его за волосы. -- Для чего мне доктор? Почему мы читаем азбуку по странным точкам? Почему я не знаю, как ты выглядишь? Почему я даже не знаю, как я выгляжу? Я что, не человек? -- Ты человек, малыш. Но не всё так просто. Давай так. Ты подрастёшь до пятилетнего возраста, тогда я тебе отвечу на твой вопрос. -- Хорошо. Тогда другой. -- Спрашивай. -- Почему у тебя всегда руки холодные? Тебе холодно? -- Герман взялся за руки мамы. И они снова были холодными. -- Я слышала, что если у человека холодные руки, то у него тёплое сердце. У тебя они тоже холодные. -- Значит, и у меня, и у тебя, и у бабушки тёплое сердце? -- И у дедушки. -- У него всё время горячие руки. -- Потому что у него ещё горячий нрав. Хватит вопросов, малыш. Тебе пора спать. -- Спой мне новую колыбельную, -- повернувшись на другой бок, мальчик закрыл глаза. Теперь белый фон потускнел до ровно бежевого. -- Конечно, -- и Виола начала тихо петь, поглаживая волосы своего сына:

"With the sting of the whip on my shoulder With the salt of my sweat on my brow Elohim, God on high Can you hear your people cry: Help us now This dark hour... Deliver us Hear our call Deliver us Lord of all Remember us, here in this burning sand Deliver us There's a land you promised us Deliver us to the promised land…"

-- Спокойной ночи, сынок, -- чмокнув уже спящего малыша, Виола тихо вышла из его комнаты, подойдя к своему отцу. -- Дочка, здравствуй. О чём поговорить хочешь? -- немного грубым голосом спросил дедушка главного героя, протирая ствол своего пистолета. -- Отец, он спросил меня. Спросил о слепоте, -- тревожно прошептала брюнетка. -- И ты ему рассказала? -- Нет. Отложила до более сознательного возраста. Я трушу. -- Это естественно, особенно для матери слепого ребёнка. Не каждый день говоришь человеку, что он никогда не сможет увидеть деревья, аллеи или красивую бабу. -- У него не самый худший диагноз, не забывай. -- Вряд ли его утешит факт, что он различает день и ночь, -- с иронией проговорил Хершель, плюхнувшись в кресло. -- Тебе всё смешно! -- возмутилась его дочь, отвернувшись от него. -- Верно, дочь, мне смешно. Он пацан, будущий военный! Не нужно с ним быть мягкой. Просто скажи и всё. -- Он не будет военным, отец. -- Это уже как история провернёт. Ладно, дочь, иди спать. Долой такие разговоры.

***

-- Итак, Герман. Прочитай мне целую страничку, -- спокойным голосом проговорил репетитор мальчика, женщина лет 40. Она была красива лицом, но фигурой полна, из-за чего, возможно, у неё и не было мужчины. Да и она не желала выходить вообще замуж, ведь у неё есть забота о слепом мальчике. Заниматься обучением совершенно иного человека, который по-другому воспринимает мир, вот о чём желала Ориа. -- Прочитал, -- твёрдо сказал пятилетний шатен, посмотрев пустым взглядом на свою учительницу. Он был смышлёным. Учился писать и читать, знал немного счёт и учился играть в шахматы со своим дедом. Его мозг работал не так, как у других. Он сам придумывал информацию о различных вещах, так как просто воспринимать он не мог. -- Итак, о чём там повествуется? -- Это сказка. О числах. -- Молодец. Какая твоя любимая цифра, Герман? -- Думаю, 4. -- А как она выглядит, напиши, пожалуйста, -- блондинка с прядями седины подала мальчику лист бумаги и грифель. Тот перевернул бумагу* и написал цифру четыре. -- Замечательно. Держишь грифель уверенно. Я горжусь тобой, мальчик. Ты стал лучше. -- Благодарю, Мэм. -- Я же просила, чтобы ты меня называл по имени, Герман, -- женщина улыбнулась. -- Извините, Ориа, это автоматически выходит. -- Меня порой поражает твой лексикон, Герман. Ты знаешь слишком много для своего возраста. -- Я думаю иначе, Ориа. Я не знаю много чего. Я даже не знаю Вас, если так подумать, -- Герман почти всё время намекал про свой вопрос, про свою слепоту. Ориа это замечала и всегда меняла тему. Сегодня не исключение. -- Итак. Занятие почти завершено. Осталось только проговорить пару скороговорок. Готов? -- увидев кивок кудрявого, женщина достала словарик и диктовала скороговорки. А за ней и мальчик.

***

Сидя за обеденным столом и медленно поедая суп, Герман часто обращал внимание на побочные шумы. Краем глаза он поглядывал на дедушку, который сидел рядом и жадно ел. Когда Герман смотрел прямо, он услышал редкие вздохи бабушки, так как её ноги жутко ныли. -- Мама, что такое? -- спрашивала Виола, подходя к ней. -- Ничего, дочка, ничего, -- спокойно говорила Заян, улыбаясь. Но мама главного героя понимала, что что-то не так. 52-летняя бабушка, которая часто болеет, отнекивается, хотя её стоны слышны в радиусе нескольких метров. -- Думаю, тебе стоит вызвать доктора. -- Твоя дочь дело говорит, жена, -- грубо, но с заботой проговорил Хершель. Несмотря на свой характер, он любил эту раньше красивую женщину, да и сейчас любит. Герман, услышав ноты нежности в голосе дедушки, едва улыбнулся. Доев свой суп, он попросил маму поговорить с ним в его комнате. Закрыв дверь, Виола присела к нему на кровать, взяла его за руку и начала разговор.

***

-- О чём речь пойдёт, сынок? -- О том самом вопросе, мама, -- уверенно проговорил шатен, посмотрев на свою мать тусклым взглядом. Та громко вздохнула. -- Что тебя именно беспокоит, милый мой? -- Я ничего не вижу. Только белый фон. Я даже не вижу тебя, мама! Меня это пугает! -- сын не повышал голос, он просто говорил с интонацией. Виола это поняла, сжав с нежностью его руку. -- Герман, я буду с тобой говорить прямо. Не перебивай меня, хорошо? -- в её голосе звучал страх. Фрик младший понимающе кивнул и начал слушать правду. -- Ты видишь всё время белый цвет, потому что ты не можешь увидеть ничего другого. Ты различаешь свет. Вот смотри, -- руки матери прикрыли глаза сына. -- Что стало с фоном? -- Он потемнел. -- Потому что я тебе закрыла источник света. Ты различаешь день и ночь. И, к сожалению, это единственное, что твои глаза тебе позволяют. Ты никогда не увидишь себя, меня, бабушку, дедушку, цветы, девочек, мальчиков, парк. Ты не видишь, -- голос матери медленно затихал, будто вот-вот пойдут слёзы. -- Как таких людей называют? -- спокойно спросил сын, посмотрев на мать. -- Слепыми, сын мой. -- Значит, я никогда не увижу ни себя, ни тебя, никого? Тогда, как же я могу знать, что именно ты моя мама? -- его грудь неожиданно ощутила руку матери. -- С помощью сердца, ушей, рук, носика и головы, -- тихо говорила мать. -- Значит, это не проблема со здоровьем? Всегда, когда ты меня гладишь, разговариваешь со мной, я ощущаю тепло в сердце. -- Верно, это не проблема. Точно такое же чувство я ощущаю, когда целую, одеваю тебя. Когда спрашиваю про ноги твоей бабушки, когда спрашиваю про охоту твоего дедушки. -- А они знают, что я слепой? А Ориа? -- Да, сынок, они знают. Извини меня... -- За что, мама? -- непонимающе спросил сын. -- За всё, малыш. -- Ты же ничего не сделала, -- мальчик ласково начал щупать её руку, а после приобнял её. Виола поцеловала мальчика в макушку, пустив слезу. -- О чём ещё хочешь поговорить? -- А как я могу узнать, что за окном дерево? По звукам и ощущениям? -- Ты будешь этому учиться, мальчик мой. Поверь, чтобы узнать мир, человеку не нужны глаза. -- Я человек?.. -- То, что ты не видишь, не делает тебя животным, сынок. Запомни это раз и навсегда. -- Хорошо, мама. Ночью, Герман долго размышлял над этим разговором. Детский мозг требовал сна, но тот не приходил. Кудрявый мальчик смотрел в тусклое окно, которое было приоткрыто. -- Ветер... -- прошептал себе ребёнок. Он слышал мелодию порыва, в котором отголоском звучала мамина колыбельная:

"Baby on fire I see you when I close my eyes I think it's time A kingdom that is mine Oh me, oh my That way you move is serpentine Think it's time"

*Слепые пишут не так, как остальные люди. Переворачивая листок, с помощью грифеля они пишут слова/числа справа налево, а уже после возвращают листок в нормальное положение и прочитывают своё письмо.