Без тормозов

      Меня ругали, отчитывали, вызывали вину бессчетное количество раз. Учителя, отец, иногда мама и простые посторонние люди. Я успела привыкнуть к этому, даже смирилась с пониманием, что никогда не буду никому угодной. Люди постоянно критикуют: за одежду, поведение, взгляды. Это как основной механизм общества, без которого все полетит к чертям собачьим.       Не помню, когда последний раз так волновалась, даже боялась. Наверное, еще в детстве. Хотя тогда меня часто выгораживал Костя. Если мы были вдвоем, он неизменно брал ответственность на себя и задвигал меня за спину, подальше от сурового отцовского взгляда. Оставшись один на один с самой собой, я пыталась всегда оставаться такой же храброй, так же прямо стоять и терпеть обвинения, смотреть в глаза, принимая ответственность. Но теперь мне страшно. Мне хочется спрятаться за чьей-то спиной. Уже от брата.       Когда Костя проходит на кухню, все такой же разгневанный, я беспомощно цепляюсь за стол. Брат замечает мое движение, замирает на мгновение, глядя на пальцы, сжимающие столешницу. Мне кажется, его лицо немного смягчается.       — Позже поговорим, — произносит он с прежним трудом, будто камни жует. — А вот ты, парень, сейчас пойдешь проветриваться. Поговорим на улице, по-мужски.       — Кость…       — Не встревай, Алина. Это наш разговор.       Брат награждает меня строгим взглядом и тут же вперивается в напряженную спину Кира. Парень медленно поворачивается, первым делом бросает в мою сторону гневный взгляд. Я дергаюсь было с места, пытаюсь заградить собой Кира, но Костя неожиданно мягко придерживает меня за локоть, отводя в сторону. Они уходят оставляя меня томиться в чувстве вины и беспомощности.       Ощутив слезы на щеках, поспешно вытираюсь. Дергаюсь в сторону крана. Мою руки, лицо, глотаю воду из-под крана и сразу выплевываю, ощутив едкий вкус хлорки на языке. Пью из чайника, едва не обжигая горло слишком теплой водой. Становится жарко. Я спешно топаю к окну, жадно вдыхаю прохладный вечерний воздух. Начинаю вглядываться в сумеречный двор, прислушиваюсь. Не вытерпев, снова срываюсь с места и несусь прочь из квартиры, вниз.       Костя и Кирилл, кажется, просто разговаривают. Я застываю в дверях и бегло оцениваю обстановку. Страх сходит при виде простого общения без хватаний за одежду и откровенного мордобоя. Собираюсь отступить, напоследок вслушиваясь в слова и тон. Раздражение в голосе Кира заставляет меня остановиться. Выдохнув, я решительно выхожу на улицу и иду прямо к ним. Чуть толкнув Костю, нависшего над Киром, становлюсь лицом к лицу с братом.       — Алина… Я же просил подождать в квартире, — устало выдохнув, вычитывает мне Костя, но перестает хмурится так сильно.       — Действительно… Алина. Мы разберемся, — замявшись на мгновение, подхватывает ту же песню Кир и берет меня за талию.       Я выворачиваюсь из его рук, не давая сдвинуть себя с места. Он в раздражении выдыхает мне в макушку, но больше не трогает. Внушительная фигура брата предостерегает от излишних движений. Сам Костя строго смотрит на меня, движением головы советует смыться подальше. Я отвечаю ему упрямым взглядом.       — Это я пригласила Кира, и я во всем виновата.       — Думаешь, парень не может ответить за себя и тебя? Алина…       — Хватит! Это моя ответственность! Тебя вообще лесть не просили! То, что ты мне брат — не значит, что можешь указывать! И ты не имеешь права лезть к нему со своими разговорами!       — Ты не права, но если так решила… Основную мысль я тебе донес, парень, можешь быть свободен. А с тобой еще поговорим.       Нам обоим достаются суровые взгляды. Но брат отступает, не хватает меня за руку, не тащит обратно в квартиру, наоборот, даёт несколько минут на прощание. Я смотрю ему в след со смесью удивления и негодования. Честно, его крики и ругань я могу спокойно снести, но это… Это сбивает меня с толка, вызывает внутри противоречия… Я теряю контроль над самой собой.       — Втянула ты меня, конечно… Знал, что с малолетками только боком выходит… ещё и брат мент…       — Кир…       — Забили, Алин.       — В смысле… ты просто уйдёшь?..       — Может, позвоню.       — Кир!..       Чувство беспомощности вновь накатывает на меня. Я смотрю, как он медленно разворачивается и неспешным шагом идёт прочь от подъезда. Не успеваю задержать глухой крик, запоздало прикрыв рот ладонью. Чувствую себя выброшенной за борт в бушующем шторме. Не нахожу сил для спасения.       С порога слышу тихие разговоры на кухне. Не желая быть замеченной, осторожно прикрываю за собой дверь и тихо снимаю сандали. Крадусь к себе в полутьме коридора и совсем не прислушиваюсь к голосам сожителей. Тишину нарушаю лишь в своей комнате, не сдерживая отчаянных слез.       Одно цепляется за другое, продлевая рыдания. Я не могу успокоиться, кажется, вечность. Реву от бессилия, от тоски… Из меня выходит буквально все, что ещё могло остаться где-то в глубине.       На утро ощущаю себя полностью раздавленной. Поняв, что не встану с постели, так и остаюсь лежать, закопавшись в подушки и одеяло. Сызнова начинаю думать о прощании с Кириллом и возможном расставании. На более трезвую голову заключаю, что все-таки не все кончено. Он ведь сказал, что может позвонить. Просто ему надо прийти в себя после наезда Кости, подумать…       Тихий стук прерывает размышления. В дверной проем просовывается голова куропатки, голубые глаза оценивающе проходятся по комнате. Чтобы хоть как-то проявить протест, зарываюсь лицом глубже в подушки.       — Доброе утро. Ты выйдешь завтракать или тебе принести сюда?       Меня хватает только на раздраженный вздох, потонувший среди тканей и холлофайбера. Но дверь закрывается. Я приподнимаю голову и в мрачном довольстве плюхаюсь обратно. Начинаю было опять думать о Кире, как дверь снова открывается. Куропатка показывается с тарелкой и кружкой, умощенных на разделочную доску.       — Подносов что ли не водится? Вы же такие романтики! — комментирую сразу и строю гримасу тошноты.       — Пока что лишняя трата денег, — с привычным спокойствием отзывается девушка и ставит завтрак на письменный стол. — Извини, что лезу не в своё дело…       — Не лезь — извиняться не придётся.       — Что ж, вижу, ты в относительном порядке. Приятного аппетита.       Натянув на лицо привычную мягкую улыбку, она уходит. Я сажусь и поспешно вытягиваю шею. Аппетитный аромат скручивает желудок. Я без труда узнаю запахи любимой еды. Этого достаточно, чтобы включить во мне прежний гнев.       Яичница с зеленью, какао и даже кекс, домашний. Все, как я люблю, как было дома. Черт, в нем даже мамин ягодный джем. Я смотрю на это все и ощущаю, как к глазам опять подкатывают слезы. Вместе с яростью снова чувствую слабость.       Первым делом берусь за кекс, безжалостно сминая его, перетираю пальцами тесто прямо в какао. Туда же сгребаю яичницу, с наслаждением расплескивая жижу по всему вокруг. Ярость, находя выход, медленно перерождается в мрачное удовольствие. Я подхватываю доску с посудой и несу все на кухню. Появляюсь как раз в разгар милой беседы. Словно муравейник ногой, крушу их воркования, с громким стуком опуская на столешницу поднос и снова выплескивая какао на все вокруг.       Ухожу неспеша, тяжело дыша от переполняющих чувств. Слышу, как с грохотом отодвигается стул и предупреждающе вскрикивает Куропатка. Я не оборачиваются, как бы мне не хотелось увидеть их перекошенные рожи. Но и за мной никто не гонится. Я безо всяких препятствий ухожу в ванную комнату.       В перспективе новый день ничего из себя не представляет. Мне вновь придётся искать себе занятие, пытаться чем-то увлечься. Меня уже воротит от этого. Я всерьёз задумываюсь пойти в отделение и все-таки начать отработку. Только присутствие Кости там же претит мне. Я расцениваю шансы вытерпеть его присутствие.       — Я пойду сегодня в отделение. Ждать меня не надо, подойду минут через десять, — сухо сообщаю Косте, встречая его в коридоре.       Он зависает, даже роняет из пальцев обувную ложку. Она пружинит, задерживаясь другим концом между пяткой и задником. Я с трудом сдерживаю улыбку. Кое-как изображаю на лице насмешку и ухожу в свою комнату.       В отделении меня встречают усмешками и заинтересованными взглядами. Заданий дают на целый день с небольшим перерывом на обед.       Как бы мне не было все равно, как бы не раздражало это наказание, уборку делаю тщательно. Внутренняя старательность, запертая на задворках любовью к движению и авантюрам, включается сейчас. Даже на грядках она редко выходит в свет, вызывая в родителях страх доверить мне палисадник или густо засаженный огород. Папа часто шутит, что меня можно вместо бульдозера пускать во двор на прополку.       За мытьем, чисткой и раскладыванием размышляю о прошлом и будущем. Раньше у меня не было на это времени, да и нужды я не испытывала. Теперь же развороченные чувства хочется привести в порядок. Но, в отличии от папок и бумажек, я не могу их ни выкинуть, ни положить в нужном порядке, ни спросить, какой же порядок верный. Я впервые, кажется, чувствую себя какой-то беззащитной, слабой перед самой собой и обстоятельствами. Впервые рядом нет тех, на кого бы я могла положиться, хоть я вовсе не привыкла просить о помощи, да и о чувствах никогда ни с кем не говорила. А теперь просто не знаю, что делать с самой собой.       — Славно работаешь. Наконец-то тётя Таня может со спокойной душой уйти в отпуск, — отвлекая меня от размышлений, замечает Костя и подходит ближе. — Уже обед. Идём ко мне, покушаешь хорошо. Надя для тебя контейнер собрала.       — Ещё чего, — сразу отталкиваю его словами и, обернувшись, награждаю брата колючим взглядом. — Пойду погуляю. Подальше от тебя.       Бросив тряпку в ведро, поднимаюсь и спешу уйти. Костя в гневе сжимает челюсти, стискивает кулаки, но не говорит ни слова, отпускает меня. Его сдержанное раздражение и очередная уступка вызывает во мне только ярость. Я уношусь как можно быстрее, желая хоть куда-то деть пламенеющую внутри энергию.       Нахожу себе местечко во дворе неподалёку. На последние сбережения покупаю шаурму и теперь, наслаждаясь едой, думаю, на что жить дальше. Весь мой запас израсходован, не считая неприкосновенных средств на мечту детства — мотоцикл. Как бы паршиво не было, как бы мечта не казалась полной утопией, не могу начать тратить эти деньги на ерунду.       Во дворе практически спокойно. Удивительно, но на детской площадке всего пара-тройка детей. Наверняка беднягам для развлечений остаются лишь площадки и парки, когда у нас ты волен ходить всюду, где пожелает детская душа. Мне вновь ярко вспоминаются обрывки гуляний с Жекой и Яной, задавленные мною же элементы развлечений с Костей.       После прогулки и своеобразного обеда возвращаюсь в отдел и до самого вечера погрязаю в уборке.       Дома сразу уношусь в душ, игнорируя приглашение к ужину. Моюсь долго и тщательно, оттягивая момент встречи с соседями. Невольно вспоминаю про Кира. Рука с живота опускаются на лобок, пальцы на мгновение касаются клитора. Тело очень хорошо помнит его прикосновения, хранит, кажется, каждый след. Но самого его нет. И будет ли? Вдруг… Вдруг это все?..       Ощущения от горячей воды на коже теряются, как и я вдруг теряюсь в реальности. Внезапно чувствую себя покинутой, слабой. В грудь заползает страх, моментально захватывая меня с головой. Будто со стороны слышу свой испуганный, задавленный крик. Оседаю на дно и хватаюсь за шею, не то в попытке вдохнуть, не то в возможности отключиться. Мне хочется немедленно броситься к нему, узнать, что все в порядке, что он вновь откликнется на мой звонок… и хочется закопаться куда-нибудь подальше от него и от этой неожиданной боли.       Стук в дверь отвлекает, тянет в реальность.       — Алина, у тебя все в порядке? Не упала? Руки-ноги-голова целы? — приглушенно звучит испуганный голос Кости.       Дверная ручка безвольно щёлкает, дверь вздрагивает от удара. Я молчу, все ещё захваченная своей скорбью, но выключаю воду и выбираюсь из ванны. Костя кричит и колотит в дверь с неожиданным исступлением. Напуганная его поведением кое-как обматываюсь полотенцем и открываю щеколду. Брат, не встретив препятствий, неуклюже вваливается в комнату и тут же диким взглядом осматривает пространство. В считанные секунды я оказываюсь в его руках, крепко прижатая к сильному телу.       — Пусти, дурак! Я же голая почти… — неловко бормочу ему и кое-как держу полотенце.       — Да ладно… Я ж тебя голышом по речке таскал… — бурчит в ответ Костя.       Он прижимает к себе мою голову, утыкаясь носом в макушку, и тут же отпускает. Я поспешно закрываюсь полотенцем, испытывая не свойственное мне смущение. Брат сам неловко ерошит волосы и отводит взгляд.       — Извини. Я испугался, когда услышал крик. Подумал, ты упала или…       Его кисть размашисто чиркает по шее, намекая. Костя тяжело выдыхает и прислоняется к стене. Его лицо выглядит особенно измученным в тусклом свете. Я крепче сжимаю пальцами полотенце и отвожу взгляд, чувствуя толику вины. На душе стабильно паршиво.       — Я хочу поговорить с тобой, попробовать все обсудить… помочь. Ты не против?       — С тобой? Зачем мне… Вообще зачем?       — Станет легче. Я же вижу, что тебе не просто сейчас, и хочу поддержать тебя.       — От тебя только паршивее станет.       — Знаю… Я знаю, что тебе больно из-за меня, что ты мучаешься из-за меня.       — Бред!..       — Ты сама об этом кричала. Ладно, я подожду тебя в спальне.       Он уходит, скользнув взглядом по моему лицу. Я провожаю его молчанием и взглядом, наверняка, полным растерянности. Чувствую себя действительно паршиво. Вот только теперь удрать никуда не могу. Считанные секунды думаю заночевать в зале или на табурете в кухне, но не нахожу в себе ни сил, ни желания к очередному бунту.       Как и говорил, Костя ждёт меня в комнате. Он ограничивается светом бра, погружая спальню в уютный полумрак. Решив оставить так, убираю руку с выключателя и прохожу дальше. Устраиваюсь в противоположном конце спальни, на столе. Расстояние кажется мне вполне комфортным, хоть я все равно чувствую себя, как на еже.       — Ну и? Говори быстрее, что хотел, и проваливай, — в тон своим чувствам грубо выговариваю я и устремляю на брата тяжёлый взор.       — Я думал говорить будешь ты, но ладно. В общем… — Костя растерянно разводит рукам и оглядывается, словно ищет спасение вокруг себя. — Ты кричала, что ненавидишь меня, что я предал тебя. Не знаю, наверное… наверное, это так детское подсознание восприняло мой отъезд и нашу разлуку в целом. Раньше ты была моим хвостиком, всюду за мной… А теперь как волчонок рядом со мной.       Его слова заставляют буквально камни глотать. Я забираюсь на стол с ногами и отворачиваюсь к окну. Но слезы, как бы я их не прятала и не пыталась затолкать в себя, выбиваются из-под ресниц. Я беспомощно обхватываю колени и осторожно выдыхаю, заглушая собственный всхлип.       — Я вижу, как ты злишься, вижу, что тебе не нравится Надя… не знаю, ревнуешь, может… Я хочу помочь, Алина, поддержать тебя. Не знаю, как, поэтому надеюсь на твою ответную помощь. Просто постарайся не отгораживаться от меня, проси, если будет что-то нужно, если возникнут проблемы. Я не предавал тебя, не отворачивался, я все так же люблю тебя… хотя мне нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что ты выросла и изменилась.       В возникшем молчании звучат лишь мои всхлипы и его шаги. Я недовольно зажимаю рукой рот и нос, но очередной всхлип все равно прорывается из меня уродливым звуком. Широкие ладони ложатся на плечи, вызывая дрожь. Я отстраняюсь, но Костя осторожно тянет меня к себе и обнимает за плечи. Напряжение уходит из тела постепенно, сдаваясь внутренней беспомощности. Я уступаю желанию получить поддержку, утешение. Хоть их и несёт ненавистный мне брат.       — Будешь ужинать? Я принесу тебе сюда, — бормочет на ухо Костя, легонько покачивая меня в объятиях.       — Если я дала тебе высказаться и обнять меня, это ещё ничего не значит, — ворчу в ответ и вырываюсь.       Тщетно: брат пригребает меня обратно. Больше не слушая моих возмущений, он стаскивает меня со стола и, все так же держа в охапке, тянет в кровать. Уходит на последок чмокнув меня в нос.       Пока его нет, берусь за телефон. Только сейчас включаю интернет и проверяю сообщения. Жеку и Яну отставляю на завтра: не могу говорить с ними, когда в голове такая каша. С Киром все глухо. Злобно зыркнув на его рожу на фото, отключаю связь и швыряю телефон на другой конец дивана. Он соскальзывает по пододеяльнику на пол, прощаясь со мной громким стуком. Я лишь показываю смартфону язык и поглубже закапываюсь в одеяло и подушки.       — Я не буду следить, как ты кушаешь, поэтому можешь опять вытворять, что хочешь, — ставя «поднос» на тумбу, с долей весёлости сообщает мне Костя. — Приятного аппетита и спокойной ночи, малинка.       — А если я тебя ночью подушкой придушу или вилку между рёбер суну, ты тоже будешь таким весёлым и терпеливым? — ехидно интересуюсь я и поднимаюсь в постели.       — О! У мертвых терпение прямо-таки дьявольское. Я по трупам знаю, — с неожиданным чёрным юмором откликается брат и ерошит мне волосы. — Всё, ухожу, водяной.       Рыкнув на него, делаю выпад вилкой. Костя ловко уворачивается и со смехом отступает, примирительно поднимая руки. Показываю язык теперь ему, затем хватаю маленькую подушку и швыряю в закрывающуюся дверь. Брат отвечает более громким гоготом.       Угрюмо пережевывая макароны, копаюсь в собственных чувствах. Нахожу себя в неожиданном покое. После хаоса нескольких дней на душе заметно спокойно. Чувства, валявшиеся ещё час назад в беспорядке, сейчас почти все убраны по полочкам. Я пользуюсь этим покоем и порядком и не лезу мысленно на полки, чтобы удовлетворить любопытство. А может быть, мне просто страшно вновь оказаться в хаосе.