Без тормозов

      В квартире не сидится. Выходной Кости, который он решает провести безвылазно дома, успевает мне допечь за полдня. Взяв учебники, выхожу во двор и устраиваюсь на лавке. Рефлекторно тянет позвонить Киру или сразу, без спроса, побежать к нему. Но я одергиваю себя и стискиваю в пальцах учебник по биологии.       Учение не лезет в голову. Слова пляшут перед глазами, смысл сливается в одно непонятное месиво. Внутри зреет решение, обрастая сомнениями, вариантами развития событий. Оно отвлекает и вселяет беспокойство, нетерпение. В теле снова оказывается слишком много энергии, чтобы сидеть на месте. Меня тянет побежать к нему и все решить.       — Зависаешь над учебой? — фыркает вдруг знакомый голос.       Дрожь пробивает тело вперёд того, как я успеваю принять спокойный вид. Его появление, секунду назад долгожданное, теперь побуждает кинуться наутек. Я торопливо цепляю на лицо насмешливую улыбку и смотрю на него. Кир усмехается в ответ и, как ни в чем не бывало, плюхается рядом.       — Знаешь, иногда полезно разум полезной информацией загружать, — говорю с той же насмешкой, но учебник захлопываю.       — Может, отдохнуть пора? Выходной всё-таки.       Кир, протягивая одну руку по спинке лавочки, опускает вторую мне на колено. Я тут же, не раздумывая, скидываю его ладонь. Прикосновение вызывает отвращение.       — Не трогай меня, пожалуйста.       — С чего вдруг? Прикосновения того придурка с вечеринки приятнее?       — При чем здесь это вообще!.. Я просто… хочу… все!..       Слова, такие долгожданные, тщательно подбираемые, выходят скомканными. Мне вдруг становится тяжело говорить. Напряжение сковывает тело.       — Что — «все»? — словно издеваясь, Кир делает особый упор на неудачное слово.       — Закончить… — торопливо выдаю новую сумятицу. — Нам надо… Я не хочу больше…       Замолкаю, сконфуженная неудачными попытками. Почему я такая дура? Даже двух слов не могу связать, сказать нормально! С чего вдруг такой мямлей стала?       — Если ты с ним трахалась, не обязательно после этого расходиться, — фыркает Кир. — Подумаешь! Мне тоже не одна ты интересна! Мы ведь просто в кайф тусуем, так что не парься.       — Что?.. Ты…       Я подскакиваю, не в силах осознать его слова. Они бьются в мозг, как комары, и я хочу просто от них отмахнуться, пока меня не искусали до зудящих шишек. Слова окончательно теряются. Но эмоции наполняют изнутри. Подступают слезы, и я зажмуриваюсь, пытаясь удержать их.       — Я не хочу с тобой, — бормочу торопливо и хватаю со скамейки учебники.       — Да постой ты…       — Не трогай!..       Я вырываюсь, как только его пальцы хватаются за запястье. Отступаю, едва дыша от чувств внутри. Мне хочется вытащить их все, узнать имена и рассовать по дальним коробкам, чтобы напрочь забыть о их существовании.       Я попросту убегаю в подъезд. Несусь так быстро, что едва замечаю ступени. Боюсь упасть и так же сильно опасаюсь замедлиться. Вдруг он бежит за мной? Вдруг поймает, стоит мне упасть, сбавить шаг? Вдруг снова прижмет к стене, убедит остаться, и я снова побегу этот чёртов круг?

***

      Я долго, с недовольством разглядываю свое лицо в отражении, изредка пробегаюсь взглядом по одежде. Утомленное, с мешками под глазами, — лицо моё вызывает только жалость. Я педантично скрываю следы плохого сна тональником, пытаюсь отвлечь внимание яркими стрелками, тушью, помадой. Но все больше кажусь себе восковой куклой со стеклянными глазами. Мой обычный вид: любимый макияж, яркие волосы, в чем-то вызывающая, неформатная одежда, — сейчас кажутся тусклыми, изношенными. И внутри сидит то же утомление, отвращение, стягивая лёгкие, глотку в один тугой ком.       Я оставляю все на своих местах. Закрываю шифоньер, чтобы больше себя не видеть, торопливо запихиваю учебники в рюкзак и бегу прочь из квартиры, не скрываясь. Голоса Кости и Куропатки несутся вслед, и желудок, отвечая на их призыв, тянет, взвывает от голода. Но я не хочу есть. Не хочу видеть брата и его подружку. Никого не хочу видеть. Даже себя. Будь моя воля, я бы себя и не ощущала.       Класс встречает привычной суматохой. Я не слышу их, пока заканчивается музыка, но вижу веселье и оживление на лицах, в расслабленных позах, жестах. Света и Фрида замечают меня первыми. Улыбаются, не прерывая разговора. Я выдаю вялую ответную улыбку. Ярик, тоже улыбнувшись, кивает в приветствии. Олег, сползая со столешницы, отмахивается от парней и со смехом, что-то им крича, идёт ко мне. Хватает меня в охапку и по-приятельски хлопает по спине.       — Как ночка дома после похода? — широко улыбаясь, спрашивает он.       — Отвратно, — хмыкаю я, собирая наушники в охапку и отправляя их на парту.       Пустая болтовня, его шутки звучат фоном, пока приход учителя не разлучает нас. Урок втягивает в привычный процесс сдачи домашнего задания, обсуждения проверенных работ, изучения темы. Я старательно слушаю, пытаюсь вникнуть и даже вызываюсь к доске. Голова работает туго, и я дольше положенного думаю над решением, каждый раз замирая с мелом в пальцах. Мысли, вязкие, непослушные, тянут меня в сторону от учёбы.       На перемене, опередив Набокова, меня перехватывают Света и Фрида. Вдвоём озабоченные, становятся с двух сторон и берут меня под руки. Фрида посылает Олегу предупреждающий взгляд.       — Как ты? Что-то случилось? — взволнованно шепчет Света и крепче сжимает мою руку.       — Выглядишь так, будто по тебе каток проехался, — не давая мне отмахнуться, замечает очевидное Фрида.       Я вздыхаю. Не вырываюсь, хоть их присутствие и внимание досаждают, вынуждают помнить о своём состоянии. Не знаю, что им сказать, хоть и есть новость. Не знаю, как сказать. И боюсь. Кажется, произнеси я это вслух, не смогу сдержаться от слез. И на голову рухнет если не небо, то потолок. Я хочу запихнуть эти чувства куда поглубже, забыть о них, больше не ощущать ничего подобного.       Моего молчания хватает до звонка, а они, к моей радости, и не думают тянуть из меня слова. Я успешно сбегаю в конец класса и снова прячусь за попытками услышать учителя и понять суть урока. Потом первой бегу прочь из класса во двор.       После вчерашнего похолодания даже не самая теплая погода кажется благом. Я устраиваюсь на ещё сырой от ливня скамейке и зарываюсь в учебник по обществознанию. Слабый ветерок, шурша листвой и ветвями, несёт свежий аромат влажной земли, сырости. Солнце, подсвечивая лучами сквозь кроны, приятно греет. Любимая и неуловимая сентябрьская погода расслабляет. Я откладываю учебник и без сомнений ложусь на скамейку.       Сквозь резные кленовые листья, уже тронутые желтизной, видно небо. Нежно-голубое, далёкое. Облака, смягчая глубину, лениво плывут по ветру, порой задевая краешек солнца, лишая на секунды лучей. А они, упрямые, все равно светят, наполняют сиянием скопление капель пара.       Такое тепло кажется уступкой, последней лаской перед хмуростью, дождями, слякотью, сыростью. Сколько дней будет длиться эта ласка? Когда время и природа возьмут своё, с естественной жестокостью стремясь к временной смерти? И может ли человек так же, на время, прикрыть глаза, замереть, заледенеть, будто бы лишившись жизни, а потом, как ни в чем не бывало, очнуться, вновь начать улыбаться и смеяться, идти уверенно, полным жизни и энергии?       Мне бы хотелось сейчас замереть, задержать дыхание, зажмуриться… Сделать все, что в моих силах, чтобы ничего не чувствовать. И не думать. Голова пухнет от размышлений, вопросов. И внутри то колодец глухой с гуляющим эхом, то словно кошки, дикие, орущие, вонзающиеся коготками в нутро, беспощадно дерущие плоть. Зачем вообще людям эти чувства? Для чего эта боль? Не лучше ли «выключаться», когда становится невыносимо? И было бы лучше без боли? Ходить пустыми… Без радости?.. Что такое радость?       Я пытаюсь вспомнить те чувства, которые называют хорошими. Были ли они внутри хоть когда-то? Покой… Тепло… Радость… Восхищение?.. Тот вечер, когда Кир отвёз меня за город, к лесу. Лес… На природе мне всегда было хорошо. Моё детство было рядом с лесом, с пыльными тропками от посёлка к опушке… Годы, когда все казалось наполненным солнечным светом, теплом, вкусами молока и мёда, сочных яблок и кислых лесных ягод; густым ароматом влажной или пригретой солнцем земли, запахами коры и листвы, смолы… Может, тогда я дышала полной грудью, без боли и страха. Так беспечно, жадно, любознательно. Бежала вперёд со всех ног, смеялась, крутила педали, карабкалась вверх, ныряла, прыгала… А потом Костя уехал, и детство закончилось, сменилось попытками дотянуться до прежних чувств. Может, тогда в моей жизни появились боль и пустота? Та самая ядовитая пустота, давящая на грудь, лишающая воздуха, света?..       Могу ли я быть спокойной, радостной… наполненной без других людей? Без брата, Кира?.. Или я пустая внутри, и только люди вокруг наполняют мою жизнь смыслом? И в чем вообще смысл? В любви?.. В создании семьи? В учёбе и работе? Для чего? Чтобы стать очередной спицей в колесе? Чтобы хоть как-то оправдать своё существование для мира, для людей, для государства? Но для чего? Зачем вообще жить?       Ответы остаются висеть в воздухе, недоступные мне. Вероятно, я ещё не раз попытаюсь допрыгнуть до них, схватиться хоть за один. Точно вернусь, ведь в голове теперь разворошенное месиво. Я несу это в себе на очередной урок, не зная, куда себя деть, не видя смысла в череде действий.       В столовую иду, подхваченная потоком одноклассников. Света и Фрида снова ловят меня в этом потоке, придерживают с обеих сторон за локти, как спасательный круг на волнах. Мы молча занимаем очередь за обедом. Девчонки переглядываются, мельком смотрят на меня. Их присутствие не давит, наоборот, как будто бы держит в реальности. Меня воротит от запаха еды. Я прикрываю нос и рот рукавом водолазки и из-за голов других школьников смотрю, что сегодня в меню. Ничто не привлекает, и, когда подходит моя очередь, заказываю один пирожок и кефир.       — Идём туда, там редко кто садится, — выныривая из очереди следом, зовёт Фрида и указывает подбородком на столик в углу.       Идём. Света догоняет нас, когда мы доходим на место. Садимся. По их виду понимаю, что они желают знать, в чем дело. Но продолжают молчать. И я не спешу говорить, сразу запихивая в рот пирожок. Пока жую, перебираю в голове возможные слова, пытаюсь выбрать что-то… достойное.       — Я все с Киром, — выдавливаю из себя тихо, впервые пробуя эти слова на вкус.       Горчат и колют язык. Так отвратно, что хочется выплюнуть их. Вычистить из груди, вытравить из головы. Больше не думать о нем, не вспоминать ничего.       — Правильно, туда этого придурка недоразвитого, — хмыкает Фрида с одобрением.       Света, нахмурив рыжеватые брови, толкает её локтем.       — Он сильно тебя обидел, когда ты сказала ему?       — Ну… так.       Я пожимаю плечами, невольно вспоминая скомканный разговор. Вдруг жалею, что тогда не могла связать двух слов и не послала его во всех красках. Сразу же хочу забыть этот нелепый разговор.       — Сказал, что нестрашно, если бы я была с кем-то другим… У него были… и другие девушки…       — Сука! — шипит Фрида и вдруг звонко шлепает ладонью по столешнице. — Такие падлы просто-напросто жалкие… ублюдки!.. Шлюха мужского рода!..       — Фрида!       — А что? Думаешь, не заслуживает такой оценки?       — Это грубо…       — Это правда.       Они смотрят друг на друга, как солнце на тучу. Света с детским осуждением, Фрида — саркастично. А я не могу сдержать улыбки. Её слова стирают горький осадок в труху, как будто бы напоминают, где правда, а где ложь. Я не сдерживаю улыбки, и та очень быстро разрастается в груди смехом. Хохот захватывает, я не могу остановиться, полная горечи и торжества, обиды и свободы. Девочки подхватывают мой смех, но мой голос звучит громче, грубее. Он рвётся из груди, освобождая меня от потока кипящих чувств. А они наростают снова, подпитываясь, кажется, из каждой клетки тела.

***

      В классе умиротворяюще тихо. Я одна, напротив историк. Обложился книгами и тетрадями. Занят, на меня почти не смотрит. Страницы шелестят под его пальцами, слегка скрипит ручка по бумаге. Хмуря брови, ведёт пальцем по контуру губы, пробегается взглядом по тетрадной странице. Вдруг поднимает глаза на меня, и я торопливо уставляюсь в свеженькую книгу с тестовыми по ЕГЭ. Вдыхаю поглубже запах типографской краски и чернил, сосредотачивая свое внимание на решении теста. Но пальцы предательски сжимают край юбки, для меня самой выдавая сдерживаемое желание снова взглянуть на учителя.       Я слишком рассеяна сегодня. Не могла толком собраться на уроках, теперь витаю в облаках на подготовительном занятии. Это так на меня историк действует? При нем мне сложно сидеть на месте. Хочется поправлять волосы так и эдак, смотреть на него… Мои руки забывают, что такое покой, а ногам от напряжения хочется все время придавать новое положение. Будь моя воля, я бы закинула ноги на парту и даже не подумала бы одёрнуть юбку.       Голос историка отвлекает. Я не успеваю уловить суть его слов, и смотрю на него с недоумением. Он слабо улыбается и вдруг поднимается из-за стола. Взглядом невольно провожаю его движение, а сердце подскакивает к горлу. Дыхание на миг перехватывает. Та излишняя, не дающая мне покоя энергия, переполняет тело. Я едва удерживаю себя на стуле, чтобы не подскочить следом за ним.       — Вы сегодня были не очень вовлечены на уроке, сейчас не сильно сосредоточены. Плохо себя чувствуете? — участливо спрашивает учитель, проходя к моему столу.       Рубашка и классические брюки прячут его фигуру, оставляя только намеки, дразня воображение. Но рукава, обычно педантично застегнутые, сейчас подвернуты до локтей. И мой взгляд цепляется за его предплечья, запястья, кисти. Пальцы кажутся очень привлекательными. Вот бы он этими пальцами коснулся моей шеи…       — Нет, — сдавленно выдаю я и торопливо качаю головой.       — Алина, если вам тяжело оставаться после шестого урока, можно перенести на четверг. Кажется, тогда у вас меньше уроков.       Снова трясу головой. Неясный страх червячком вгрызается в грудь. Не хочу заниматься вместе с остальными. Я хочу…       — Уверены, что стоит продолжать сегодня? Я отпущу, если вы устали. Лучше отдохнете дома, чем без толку будете смотреть в тетрадь. Или я могу принести вам что-то перекусить из столовой.       Торопливо киваю, хватаясь за его идею. Уходить мне хочется меньше, чем по привычке отказываться от услуги. Историк же вновь слабо улыбается, отвлекая моё внимание на мягкие очертания своих губ. Я отвожу взгляд и утыкаюсь в книгу. Не поднимаю головы, пока дверь за ним не закрывается. Тихо, осторожно.       Он такой тактичный, внимательный. Или попросту воспитанный, вышколенный быть таким. Аккуратный почти до педантичности во всем. Наверняка из интеллигентной семьи. Эдакий удобный, хороший мальчик. И так же будет вести себя с каждым учеником. Или нет? Могу ли я… Быть интересной? Симпатичной ему?       Ни разу не видела, чтобы он разглядывал меня, пялился, как Кир, другие парни. Наверное, его внимание — всего лишь воспитание. Но он видел меня полуголой, касался… Лишь для того, чтобы уложить спать. Неужели я его ни капли не возбудила? Может, ему вообще было противно? Такие хорошие мальчики, как он, ищут себе таких же хороших девочек. А я была… и есть… А если изменюсь? Кажется, его зацепило моё увлечение историей. Впрочем, это может быть всего лишь учительской радостью заинтересованностью ученика.       Тихий стук двери привлекает внимание. Я поднимаю взгляд на вошедшего. Иван Игоревич ловит мой взгляд. Идёт к парте с подносом.       — Надеюсь чай с пирожком немного вас взбодрит. Выбирать было не из чего, остались только с капустой. Или стоило взять полноценный обед?       — Я поела на перемене.       — Часа три назад? Самое время хорошо пообедать. Можем сходить в столовую. Думаю, в одной лишней порции мне не откажут.       Я фыркаю. Склоняя в раздумьях голову, осматриваю его. Взгляд учителя задерживается на моем лице. Едва сдерживая весёлую улыбку, встаю из-за стола.       — Вот как учителя заманивают учениц на свидание? Обед в столовой — очень романтично и совсем беспалевнно.       Теперь он качает головой, слабо усмехается. Я же подхожу вплотную к нему и невзначай прислоняюсь к парте.       — Хотите увидеть что-то такое?..       Подцепляя пальцами пуговицу, тяну её из петли. Мужская рука тут же перехватывает мою кисть и мягко уводит от рубашки. Он строго хмурится, и голос звучит ровно и твердо:       — Мы уже говорили об этом, Алина. Ваши игры — ребячество, не иначе — не принесут мне ничего хорошего. Надеюсь, вы меня услышали и впредь подобное позволять себе не будете.       Его слова холодом обдают затылок, колко расползаются по телу. Горло снова пережимает. Я не знаю, куда себя деть, что сделать… Что мне сделать?       — А если я буду послушной? Хорошей?       Он выдыхает, и лицо его искажает мука. Всего на мгновение, пока страдание не сменяет растерянность. Отпуская мою кисть, опускает руки на плечи. Вглядывается в моё лицо, напряжённый, кажется, до предела. Скользнув взглядом по очертившейся челюсти, хочу податься вперёд, но его руки мягко удерживают меня на месте.       — Алина… — начинает осторожно, медленно. — Забава это или искренний порыв, я в первую очередь твой учитель. Моя забота, внимание — не больше, чем помощь ученику. Если я таким образом вызвал у тебя обманчивые чувства, извини меня. Я не хочу задевать твои чувства, обманывать. И ты, пожалуйста, прими во внимание педагогическую этику, мою репутацию. Мне не нужны скандалы, сплетни. И тебе они не принесут ничего хорошего, поверь. Надеюсь, на этом разговоре подобное будет пресечено.       Он кисло улыбается. Хочет быть вежливым, тактичным, но его лицо, кажется, не способно выдавать ложь за истину. Стойкий, спокойный, принципиальный… Для меня… Нет, я для него — не пара. Какая-нибудь хорошенькая прилежная ученица — да. Не я.       — Я вас поняла, Иван Игоревич, — шепчу покорно, без игр и грубостей.       Грудь царапает гадкое чувство. От него скручивает живот, сдавливает лёгкие. Огрызаться, бить, пытаться найти слабое место нет сил. Я сама будто бы сплошное слабое место.       — Я пойму, если ты захочешь поменять учителя для дополнительных. Могу поговорить с Яниной Олеговной.       Лицо у него виноватое и как будто даже смущенное. Честное слово, такой лапочка! Я не сдерживаю улыбки, глядя на него, хоть глаза пекут слезы. Его присутствие теперь, как ковыряние ранки, но…       — Не нужно. Я… буду соблюдать нейтралитет.       Густые брови сходятся у переносицы. Он медленно кивает и отпускает меня. Отходит. Все ещё задумчивый, словно теряет покой, не знает, куда деть руки. Смешной и трогательный… Ему разговор дался непросто, и не мне одной паршиво теперь. Только в его случае… Другое слово, не это.       Возвращаемся по местам. Мою парту теперь наполовину занимает пластмассовый поднос с чаем и пирожком. От выпечки и кружки веет теплом. Чай не столовский, тот самый, с ромашкой. Мне теперь и кусок в горло не полезет, даже запах скручивает все внутри. Поджав губы, отворачиваюсь от подноса и уставляюсь в книгу. Снова пытаюсь учиться, чтобы не думать о произошедшем.       Он оттолкнул меня. Опять. Настолько противна ему? Он видел, как мы с Киром… И возился со мной пьяной. Я теперь вызываю у него отвращение. Может, и раньше вызывала. Но зачем он так упорно помогает, продолжает предлагать помощь, поддержку? Из приличия? Из-за своей педагогической этики? Притворяется дружелюбным, лицемерно прячет все за спокойствием. Тут и Кир получше выглядеть будет. Он, по крайней мере, не притворялся.       Вечером, подперев дверь стулом, привычно распахиваю дверцу шкафа. Скидываю халат. Смотрю на себя в тусклом свете настольного светильника. Фигура та самая, что нравится парням. А историк нос воротит. Грудь ему моя не нравится? Рост? Длина ног? Может, телосложение? Или дело в стиле?       Сажусь на пол, подпихнув под себя халат. Первым делом хватаюсь за прядь волос, уже выцветших из яркого малинового в розовый. Одно-два мытья, и это будет отвратный тон пожеванной жвачки. Нужно красить. В фиолетовый? Синий? Или какой-то натуральный? Может, осветлить и начать отращивать свой натуральный? Длину покрасить в близкий к родному… А пирсинг… Пока оставить? Может, купить новые украшения? Или вовсе убрать все. Изменить стиль макияжа, одежды… Что будет тогда? Буду ли я собой? И… что я вообще?       Поднимаю взгляд на свое отражение, на свои глаза. Вижу растерянность, страх. В груди месиво чувств, не дающих дышать. Кто я? Что у меня внутри? Кем могу стать? Чего хочу? Ничего не знаю. Пустые вопросы, и я как будто бы пустая. Бесполезная. Без желаний, стремлений. Пустой, бесполезный человек. Такие никому не нужны. И, может, я тоже вовсе никому не нужна? Родители передали Косте, а он… Кинул меня ещё несколько лет назад. И историку не нужна, Киру… А друзья? Янке с Жекой нужна, наверное. А здесь? Мы ведь?.. Или я себе придумала?