Без тормозов

      Подведение итогов по пройденному уроку прерывает стук в дверь. Борис Платонович, на секунду остановившись, продолжает речь и идёт к двери. Конечно, она открывается без него. В проёме появляется статная фигура историка, и грудь сдавливает дискомфортом. Взволнованная, не знаю, куда теперь деть руки, ноги, всю себя.       — Извините, что прерываю, Борис Платонович, — своим обычным спокойным тоном произносит он и взглядывает на класс. — Я могу на пару минут раньше забрать Алину Аверину?       — Да, конечно, мы уже закончили. Алина?       Я торопливо поднимаюсь. По кабинету проносятся шепотки, смешки, взгляды — кто на что способен сейчас. Сама не сдерживаю усмешки. Говорил, не хочет слухов, но сам их теперь провоцирует. Тоже мне!..       Стараюсь идти гордо. Пятка к носку, прямая линия… Как модель на подиуме. Но чувствую себя только паршивее от этой игры. Первой выхожу из кабинета, коротко глянув на историка. Прислоняюсь к стене тут же, у двери.       — Решили, что слухи — все-таки не так важно? — ядовито замечаю ему, как только вижу его боковым зрением.       Яд в голосе — немногое, что могу себе позволить. Стоит словить прямой взгляд на себе, в груди вспыхивает гнев, подпитывая обиду. Бросилась бы на него с кулаками, истерику закатила — что угодно, лишь бы разбить его спокойствие, сдержанность, вежливость.       — Слухи в какой-то мере неизбежны: людям не запретишь додумывать факты, переворачивать все так, как им будет удобно думать, — тихо, как-то смиренно произносит он и, ощущаю, прямо смотрит на меня. — У меня есть предложение. Это не быстрый разговор, поэтому предлагаю обсудить все на следующей перемене. Как вы на это смотрите, Алина?       Фыркаю, награждая его новым гневным взглядом. Звонок бьёт по ушам, отвлекая, сбивая. Мы вдвоём поворачиваем головы к звуку и так же одновременно переводим взгляды друг на друга. Иван Игоревич хмурится, спешит отвести взгляд от моего лица. Ему неприятно смотреть на меня?       — Зачем? — спрашиваю грубо, сцепляя руки на груди.       — М-м… хм-м… Если коротко, это дополнительный досуг на время. Быстро не объяснишь. Не хочу задерживать вас на большой перемене.       Из вредности смотрю на него в упор, и он встречает мой взгляд. Стальной тон радужки кажется непоколебимым. Под стать ему. Глаза — малая часть тела, но несут в себе… Его уж точно как клинок, меч. Не разящий молниеносно и метко, а упреждающе спрятанный в ножны, но оттого не менее опасный. И вся эта твердость, стойкость, кажется, видна в чертах лица. В прямом низком лбе, такой же прямой линии бровей, носа, слегка выраженных скул, подбородка, челюсти. Никогда не была ценителем, но его лицо кажется произведением искусства. Не тем, от которого девчонки тащатся до визга, тем, что привлекает внимание, как пламя костра, или монументальность зданий эпохи классицизма.       — До встречи, Алина. Жду вас в учительской на следующей перемене.       Он слабо кивает, давая понять, что разговор окончен, и разворачивается. Моя новая колкая реплика остаётся при мне. А школьный коридор успевает наполниться учениками — не удивительно, почему историк ретировался. Вот уж действительно — конспиратор от бога!       — Алина! Ты чего здесь торчишь, как вкопанная? — голос Фриды отвлекает.       Тряхнув головой, ищу девушку взглядом. Она, Света и мальчишки уже тут как тут, как будто бы меня ждут. Я натягиваю на губы улыбку и отталкиваюсь от стены.       — Что от тебя историк хотел? — спрашивает Фрида.       — Да так, толком не сказал.       — Предлагал за нас всех рефераты написать, чтобы себе ударную успеваемость бахнуть к концу первой четверти, — шутит Олег и мечтательно вздыхает. — Вот бы взаправду!       — Ну и какой толк, дурень? — смеётся Фрида и подмигивает мне. — Тебе пять, а в голове все равно пусто: все знания-то у Алины.       Ребята смеются, даже Набоков хохочет. Я же… Её слова, такие простые, шутливые, те, что совсем между делом сказаны, но отзываются тихой болью в груди. Слезы так быстро подкатывают к глазам, что я теряюсь. А то чувство колет и озаряет теплом одновременно… Меня заметили… Мои знания, успехи… Просто так, без похвал и оценок… Как само собой разумеющееся, как часть меня… Сильную часть меня.       Я едва отсиживаю алгебру. Нетерпение и предвкушение здорово отвлекают от урока. Слушаю вполуха, что там объясняет Галина Сергеевна, и неверно решаю три задания подряд. Сверив с доской последнее, жирно замулевываю свои записи. Когда тетрадь попадёт в длинные пальцы алгебраички, страницу явно украсит жирный знак вопроса и замечание в стиле «Грязь в рабочей тетради». Что ещё можно ожидать от педантичного и строгого учителя советской школы, который каждую букву и цифру выводит так, будто на неё наставлено с десяток автоматов чекистов.       Собираю вещи с парты ещё до звонка — благо, это не так заметно на последнем ряду. И, когда звонит звонок, подскакиваю первой. Меня цепко встречают карие глаза учителя за стеклами очков. Опережая заученное «Звонок для учителя», выдаю:       — Мне таблетку по времени пить.       И шагаю к двери. Галина Сергеевна теряется от моей наглости и обретает способность действовать, когда я открываю дверь класса. Её голос звучит ломанно, пока она ловит нить собственных рассуждений. Меня никто не останавливает, сочтя пустой тратой времени. Я же бегу в учительскую, желая застать его одного. Забываю постучать и открываю дверь сразу, но на пороге заминаюсь.       Как всегда занятый тетрадями и учебниками, Иван Игоревич не сразу отвлекается на шум. Подперев щеку кулаком, сосредоточенно дочитывает что-то в учебнике. Обычно аккуратно причесанные волосы сейчас небрежно спадают на лоб, будто он запускал туда пальцы в процессе своего занятия. Теперь я смотрю на эти русые пряди и тоже хочу коснуться их пальцами, а лучше хорошенько взъерошить, пока он будет меня целовать.       — Алина? Проходи, присаживайся. Чаю?       — М-м… нет, спасибо.       Сажусь на диван, сбросив рюкзак на пол. Историк, обойдя стол, вдруг идёт ко мне и садится рядом. Смущение и волнение сковывает тело.       — Алина, может, ты обратила внимание: в нашей школе проходят тематические недели, посвященные разным дисциплинам. В эту пятницу стартует неделя истории. Ребята-участники готовят выставку и небольшие мероприятия. Предлагаю тебе тоже поучаствовать. Деятельность выбери на свое усмотрение: можешь помочь с выставкой, составить интересный квест или викторину, подготовить доклад с презентацией.       Предложение на миг ставит в тупик. Тут же отвлекают учителя, группкой проходя в учительскую. Выдыхая для успокоения, прикрываю глаза. Думать даже не хочется: не о чем просто. Я киваю.       — Могу подготовить доклад. Тема определённая? Эпоха, события?       — Можешь осветить на свое усмотрение. Что тебе интереснее, что нравится.       — Хорошо. К какому сроку?       — Выступление в следующий четверг. Лучше будет, если я проверю, мы вместе отрепетируем. Приноси во вторник-среду.       Откивавшись и распрощавшись, спешу в коридор. Перемена почти заканчивается, но я не спешу на геометрию. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Подумать только, он всего лишь сделал то, что постоянно делают другие учителя — привлёк к внеурочной деятельности трудного подростка, но… Это сделал он! Предложил тот предмет, что мне близок. Вроде бы все логично, но… Сердце места в груди не находит! Стучит, гоняет кровь так, что кожу припекает, отдаётся пульсом в висках, стесняет лёгкие…       Может, он дает мне шанс? Или себе? Ведь это маленький повод… Или я опять выдумываю? Хочу быть ему интересной, небезразличной, и навязываю самой себе этот образ. А он просто делает то, что должен. Или проявляет свой юношеский альтруизм… Ну и пусть проявляет! Это повод, и я… Не знаю, что «я»…

***

      Мы впервые собираемся вместе. Только девчонки и я. У Фриды. Выбираем пятницу, чтобы никуда не спешить.       Квартира мало отличается от той, которая перешла Косте от родителей папы, только помпезнее. Светлая, не роскошная — приятно изысканная, сдержанно дорогая. Классический стиль делает свое дело. Мельком оглядываясь, задаюсь вопросом, кто у подруги родители.       — Падайте, — машет Фрида в сторону пуфов. — Я сейчас принесу попить и что-то на закуску. Алина, тебе чай, кофе или кокао?       — Кокао, наверное, — пожимаю я плечами.       — Дать тебе что-то домашнее, удобное?       Наши взгляды сходятся на Свете. Она спокойно открывает чужой шкаф и, найдя взглядом нужное, достаёт одежду.       — Да, если можно.       Мне выдают футболку и спортивные штаны. Пока Света, переодевается, уединившись где-то в квартире, наскоро снимаю рубашку и юбку. Футболка Фриды выглядит не слишком большой — девушка меньше меня на размер-два. Я аккуратно влезаю в футболку. Тесновато, коротко — смешно. Надеваю штаны: короткие, обтягивают ноги. Света, входя, замирает на пороге. Хихикая, шевелю пальцами на ногах.       — Хорошо, что оверсайз и эска, — комментирую, смеясь.       Света кивает, прикрывая рот ладошкой. Смех все равно прорывается, да и глаза блестят весельем.       — Я поэтому и храню здесь свою одежду. Разница на размер, но все равно удобнее в своём.       Посмеиваясь проходим к пуфам. Уголок похож на те, что маленьким девочкам оборудуют для игры в куклы — сплошь подушки и мягкие кресла, рядом паутинка гирлянды на шторах, светильник, свечи. Наверное, рай для девочки постарше. Уютно. Света, хозяйничая, вынимает из шкафа пушистые пледы.       — Боже, я сейчас умру от этой милоты! — смеюсь снова. — И это спальня нашей стервозной Фриды, готовой за друзей рвать глотки?       — У каждой сильной девочки должен быть мягкий уголок, где можно успокоить нервы, — отворяя дверь, с улыбкой откликается сама девушка.       Мы шустро встаём, помогаем уместить поднос на пол. Фрида заставляет его на максимум: большие кружки с кокао, миски с конфетами, печеньем, мини-пицца, что-то похожее на зефир. Это нечто уже плавает в одной из кружек, оставляя нежную белесую пену.       — Я на минутку. Если хотите, зажигайте гирлянду и светильники или свечи. Можно и то, и другое.       Пока Фрида переодевается, занимаем себя освещением. На улице ещё светло, поэтому задвигаем шторы. Решаем начать со свечей. Комната постепенно погружается в уютный полумрак, согреваемый десятком живых огоньков. От свечей веет теплом и вкусными ароматами.       Устраиваемся втроём, теснясь друг с дружкой. Вначале кушаем, не обсуждая будущий досуг. Света и Фрида расслаблены, я же… Снова как будто бы в другом измерении. У меня никогда не было девчачьих посиделок. Да, в начальной школе мы с Янкой строили шалаши из одеял и стульев, играли порой с куклами, но, повзрослев, не собирали ничего подобного.       — Что это? — зацепившись взглядом за «зефир», всё-таки спрашиваю я.       Девчонки переглядываются. Да, не знаю я такого, сельская девочка. Может, и правда зефир какой-то или безе.       — Маршмеллоу, — поясняет Света под хихиканья Фриды. — Похоже на зефир, но более нежное. Можешь попробовать с кокао, как я.       — Но не увлекайся: мне моя одежда ещё нужна, — посмеивается Фрида.       — Сама мне её дала, гномыш, — показываю ей язык.       — Ой-ей, от дылды слышу!       В меня прилетает носок. Отплюнувшись, выгребаю из-под себя подушку и кидаю в Фриду. Взвизгивая, та поднимается, тоже хватается за подушку. Сходимся, стоя на коленях. Со смехом машем подушками, неуклюже уворачиваемся. Света смеётся между нами, щипая, щекотя обеих, пока мы со смехом не падаем на пол. Переводим дыхание, посмеиваясь.       — Мы и правда такие разные, — выдыхает Света.       Её длинная, узкая ладошка накрывает мою ладонь и — вижу — ладонь Фриды. Втроём поднимаем руки, сравнивая габариты. Разные. От длины ногтей, до формы ладони. Света поднимает ногу, и мы за ней, прислоняем ступни к её ступне.       — Удивительно, да? Люди так похожи, и так отличаются, — шепчет Фрида, разглядывая наши ноги.       — Взять хотя бы подружку моего брата — маленькая, тощая, ниже меня почти на голову. А рядом с братом-лосем вообще как ребёнок. Слон и Моська, ей-богу!       — У нас с Яриком не большая разница, а все равно в его руках уютно. Здорово ощущать, как вы отличаетесь, ощущать его силу…       — Алина, а тот парень, с которым ты…       — Не знаю, не обращала внимания.       Задумываюсь было, но отмахиваюсь. Думать о нем совершенно не нужно. Не хочу его вспоминать. Это все равно, что стеклом по запястью царапать.       — Какого вообще ощущать себя в чужих руках? Доверять свое тело? — шепчет Света.       — Дискомфортно, — не сдержавшись, выплевываю я. — Как будто голая не только физически. И ты не знаешь, что он сделает, не можешь ничего контролировать. Больно, будто кожу вспарывает, неприятно, порой до отвращения…       То, что оставил под кожей после себя Кир, мерзко копошится, как клубок червей. Его шёпот, дыхание, прикосновения, поцелуи — все это живёт теперь внутри и гниёт. Противно до тошноты. Выскрести бы мерзость, выдрать вместе с кожей, волосами. Неужели теперь так будет всегда?       — У меня с Яриком иначе. Не страшно — волнительно, — тихо произносит Фрида. — Тепло, приятно. Ощущаю его силу, преимущество надо мной, и верю, как будто другой становлюсь.       — Наверное, это и есть любовь.       Любовь… Точно не про нас, не про меня. Я, наверное, не умею любить. И как это делать? Как проявлять?       — Как думаете, мне стоит поменять цвет волос? — отвлекаю саму себя от этой темы. — Ну, на натуральный?       Девочки переглядываются, садятся друг за дружкой. Света задумчиво склоняет голову, присматривается ко мне. Фрида вдруг подаёт ладонь, не глядя на меня, вздыхает. Берет мои руки в свои ладони и мягко сжимает.       — Алина, мне все сложнее говорить это, потому что… Это правда, то, что я вижу, но она может сильно тебя ранить, а я не хочу… Ты на самом деле такая уязвимая, хрупкая… Как оголенный провод.       Снова выдыхает, жмурится, на миг крепче сжимая мои пальцы.       — Обещай, что если тебе будет плохо на душе, ты обратишься к нам. Обещай, пожалуйста!       Я поспешно киваю, взволнованная её поведением. А внутри, разгоняя по телу мурашки, щимит, давит на грудь. Я уже не хочу слышать её слов, не хочу быть уязвимой.       — Ты сама себя не знаешь, не чувствуешь… Пока. Это придёт, но сейчас… Не знаешь, куда себя деть, что с собой сделать, и все отражаешь на своём теле. А ведь только ты сама можешь решать, что для тебя лучше. Не мы, не родители, никакие не парни — ты одна. Мы можем сказать сейчас, что угодно, но это наше восприятие, наше мироощущение, не комфортное тебе.       Она вдруг тянет меня к себе, крепко обнимает. Со спины прижимается Света, бережно обхватывая меня руками. Внутри вновь дерет, но их тепло умаляет боль, смятение. Хочу поддаться, впитать это тепло, но страх пережимает горло. Я не даю себе разреветься, утонуть в боли, беспомощности. Тогда от меня ничего не останется. От меня и так уже мало осталось.

***

      Для очередных перемен надолго закрываюсь в ванной. Такое томительное, решение все же приходит. Теперь, старательно прокрашивая корни, не могу понять, почему вообще думала, сомневалась. Сейчас решение кажется нужным, очевидным.       За дверью шуршат шаги. Костя, кажется, допоздна сегодня, а вот его ненаглядная уже дома. Меня не трогает — замечательно. Без неё тошно. Вот бы съехать от них. К Фриде или Свете, может, к Олегу. А лучше самой квартиру снять. Может, найти подработку? Все равно последний год учебы. Не хочу и дальше жить здесь. Интересно, ребята не будут от родителей съезжать? Могли бы жить вместе. Или с Жекой и Янкой. Эти двое точно не подведут.       Стук в дверь пугает внезапностью. Глянув на дверь, продолжаю свое занятие. Остаётся чуть-чуть. Новый стук.       — Занято. Не понятно что ли?! — бурчу в ответ.       — Алина, у меня кое-что для тебя есть. Открой, пожалуйста.       — Ключи от моей квартиры?       За дверью вздыхают. Какая жалость, я её обидела? И поделом ей. Нечего с моим братом кувыркаться. Ещё меня за Кира отчитывали!       — Небольшой подарок в счёт первого сентября и первых недель учёбы. Девичье, уходовое.       Уф! Мёртвого же достанет! В меде она, кажется, учиться? Вот стопудов же на какого-нибудь патологоанатома!       Закрывая волосы целофановой шапочкой, тянусь к двери и открываю. Куропатка заходит. Взгляд сразу на меня, но быстро отводит. Протягивает мне корзинку. Я принимаю дар с каменным лицом, не глядя.       — Теперь проваливай, — ворчу на подружку брата и отставляю дар на стиралку.       Куропатка, явно обидившись, отступает и прикрывает за собой. Я замыкаюсь. Не хочу, но любопытство побеждает. Разворачиваюсь к презенту. Куча всяких упаковок. Подхожу ближе, рассматриваю, беру первое, что попадается под руку. Угу, скраб для тела, ягодный. Покрутив упаковку, разворачиваю и вытряхиваю баночку, осматриваю, открываю и нюхаю. И правда веет ягодами. Остальные упаковки из той же серии. Соль для ванн, скраб для лица, маска, крем для тела. Прям банный набор. Только мочалки и пемзы не хватает.       Спасибо, что ли? Приятно и гадко внутри. Выкинуть напоказ или спрятать куда-нибудь под диван и тайком пользоваться? Это недёшево наверняка. Может, девчонкам раздать? Не подарок — бомба замедленного действия какая-то. Это она так из меня благодарность вытягивает?       Между унитазом и ванной всё-таки выбираю последнее. Завтра у меня важный день — хочу быть… на высоте. Как типичная героиня мыльных сериалов для девочек двенадцать плюс. Этого хочет от меня историк? Чтобы я была типичной девочкой, сохнущей по молодому преподу? Вот уж что мне чуждо!       Мой ужин задерживается из-за водных процедур. Ванная утопает в жаре и сладко-кислом аромате лесных ягод. Я неспеша наношу крем на кожу и размышляю, во что завтра нарядиться. Задаюсь этим же вопросом, когда перед зеркалом снимаю полотенце, промакивая пряди. Вытряхиваю влажными волосами. Выгляжу, как будто чужая, не та, что час-полтора назад. Но внутри все тот же поломанный конструктор, впивающийся в плоть острыми гранями. Тронь его, и станет ещё больнее.       Куропатка крутится на кухне, как будто бы меня и ждёт. Когда захожу, она слабо улыбается, но взгляда на меня не поднимает.       — Как косметика? Аллергии нет? — спрашивает негромко, в своём обычном благодушно-спокойном тоне. — Будешь кокао на ужин?       — Буду. Косметика, как косметика.       Нужно сказать «спасибо». Фу, аж тошно! Как я должна это выговорить?       — Ой! А ты волосы… Это твой натуральный? Костя показывал фотографии, у тебя был похожий тон. Красиво. Может, тебе масло для волос дать? Им нужно хорошее питание после окрашивания. У тебя есть масло?       Вот же привязалась, нудная! Все вьется вокруг меня, выслуживается, никак не успокоится! Фу!       — Нет у меня ничего. Отстань уже!       — Ты не против, если я тебе масло нанесу?       — Просто масло давай и отлипни от меня уже!       Меня оставляют на минуту, не больше. Отдав масло, Куропатка продолжает крутиться рядом. Уже молча. Подаёт мне ужин, возится с чем-то. Я без особого аппетита гоняю по тарелке рисинки, набираю чуть-чуть на вилку, запихиваю в рот для приличия. Жуётся плохо с проклятым «спасибо», едва не застреет в глотке. Думаю, говорить или нет, как говорить. Выплюнуть, пробормотать? Или оставить при себе. И будет это поганое слово свербить в горле, в груди.       Всё-таки ухожу молча. Момента не нахожу, да и язык как будто бы подведет. Без благодарности обойдется. Тем более, что мне какие-то банки да тюбики, а ей Костя…       В комнате повторяется ритуал. Снова обнажившись, сажусь перед зеркалом. Теперь на плечи спадают светлые пряди. То же лицо, те же побрякушки, взгляд, тело, но волосы… Мне вспоминается фотография из классного альбома за четвёртый класс: круглолицая девочка с большими глазами и пышной пшеничной чёлкой. Обычная и жалкая. Теперь ещё и нагая, развороченная внутри. Не хочу быть ей, а кем — не знаю.       Что есть внутри меня? Какая я? Что я? Все ли во мне — моё? Или нет ничего моего, все чужое, навязанное, пришпиленное ко мне булавками? Отражение молчит. Смотрит в глаза с яростью… глазами покрасневшими, полными слез.       Сердито вытирая глаза, поднимаюсь и смотрю на полки. Нечего реветь, скулить и маяться, нужно готовиться к завтрашнему выступлению. Я должна быть… Рубашка и юбка — типичный школьный наряд. Учителя, директор слюнями обольются, если выступлю так. А если взять в дополнение бордовую водолазку в сетку? И забыть про лифчик. Касаюсь груди и представляю, как историк будет пытаться не смотреть на меня. Да, подходит. Тогда и макияж ярче? Пусть будет малиновый. И пирсинг не сниму. Вот так, вот это по-моему.       Довольная собой, складываю вещи на стул. Заворачиваюсь в халат и беру листы со своим докладом. Он почти ничего не поправлял, был доволен моей подготовкой. Осталось завтра выступить так, чтобы он смотрел на меня с открытым ртом и глаз отвести не мог. Нравятся хорошенькие, приличные девочки? Разонравятся!