Связаны кровью

Праздник набирал обороты и ближе к полуночи весь Мэнор был переполнен гостями. Домовики периодически пополняли запасы вина и закусок, гости общались между собой, какие-то молодые пары уединились в беседках, наслаждаясь атмосферой кельтского праздника, пропитанного каким-то иным, гораздо более древним волшебством. Кто-то, конечно же, прибыл сюда лишь для того чтобы оценить силы, постепенно начинающего по капле возвращать свою славу рода Малфой, кто-то хотел своими глазами увидеть, как «низко пал Люциус Малфой», женившись на грязнокровке, ну, а кто-то пришел просто потому что так принято. Однако по традиции, хозяин поместья, приняв всех приглашенных, ещё несколько часов назад скрылся и должен был ровно в полночь явится в образе бога Беленуса и выбрать свою Богиню, чтобы потом очиститься у священного костра и получить благословение на долгую, счастливую семейную жизнь. Никто не сомневался, что избранной Богиней будет магглорожденная Грейнджер, поэтому они просто ждали появления Люциуса Малфоя, чтобы наконец выполнить все традиции и продолжать гуляния без каких-либо границ. Кто-то собирался надраться хорошим алкоголем, кто-то просто расслабиться и отдаться празднику, забыв об условностях, но всех объединяло одно ― желание отдохнуть от рутины. Как только часы пробили двенадцать, общий гомон перекрыл грохот гонга, ознаменовавший начало новой эпохи ― перехода от зимы к лету. В центре поляны разом взметнулось пламя трёх костров, между которыми стоял Люциус Малфой, одетый лишь в хлопковые чёрные брюки. Белоснежные волосы лежали на плечах, на голом торсе висел медальон в виде дерева с причудливо сплетёнными ветвями и мощными корнями ― символ плодородия, а на голову были водружены оленьи рога, как олицетворение Бога Беленуса. В левой руке его покоился искусно вырезанный из дерева посох. Щелчком пальцев мужчина зажег перед входом на поляну арку, через которую должен пройти каждый, чтобы пройти первичное очищение. Блики от пламени костра отбрасывали свет на подтянутое и мускулистое тело мага, очень красивое даже в его возрасте.

― Сила Единого, Источника всего сущего, Вездесущего, всемогущего, вечного. Богиня, Повелительница Луны, и Бог, Рогатый Охотник Солнца, Сила Духов камней, управителей элементалов, сила звёзд небесных, благословите это место, эту минуту и меня, единого с вами!

Прогрохотал усиленный магией голос Люциуса и из костров разом взвились вверх снопы красных и жёлтых искр. Боги благословили это место. Празднование началось. Все разом повторили последние слова, сказанные хозяином дома. «Благословите это место, эту минуту и меня, единого с вами» И затихли, ожидая следующих слов блондина. ― Все вы знаете, что свою спутницу я выбрал заранее и сейчас она первой пройдёт через огненную арку, дабы открыть свою душу и сердце передо мной и Богами. И действительно, вперёд вышла босая Гермиона, чьё тело было облачено в невесомое шифоновое платье цвета безоблачного неба, а на нежных локонах покоился огромный венок из полевых цветов. Девушка гордо выпрямила спину и подняла голову, бесшумно проходя через горящую арку, а затем возвела руки вверх, произнеся: ― Слава Великому Богу Беленусу и Богине Белисаме! Затем она вложила свою тонкую кисть в протянутую ладонь супруга, становясь радом с ним, спиной к кострам. За девушкой потянулась вереница гостей, каждый из которых, проходя через арку, славил Бога-Отца и Богиню-Мать праздника. Как только последний человек прошел через арку, она осела пеплом на зеленеющую траву, а все присутствующие образовали круг, центром которого являлся самый большой костёр и чета Малфой. Люциус повернулся лицом к огню и поднял стоящую рядом чашу, передавая её в руки спутницы. Затем он взял из тары один из предметов и бросил его в костёр со словами: ― Преподношу тебе, Беленус, ветвь дуба и прошу долголетия! Снова сноп искр ― Бог принял жертву. ― Прошу у тебя здоровья и плодовитости, одаривая ветвью сосны! Подношение принято. ― Горсть рябины, как символ защиты! Сноп искр в очередной раз взвивается ввысь, одаривая защитой. Громкий голос Малфоя разносился по всей поляне, поэтому все слышали каждое сказанное слово.

― О, Мать Богиня, Королева ночи и Земли, О, Отец Бог, Король дня и леса! Я славлю ваш союз вместе с природой, которая радуется в буйном кипении жизни и красок. Примите мой дар в честь вашего союза, Мать Богиня и Отец Бог!

Маг снял со своей шеи амулет и бросил его в костёр, то же самое сделала и Гермиона со своим кулонов в виде топаза, обрамлённого тонким серебром.

― Под вашей рукой весенние силы и жизнь обновятся, Изобилие живых существ покроет землю, И ветры подуют, чистые и сладкие. Древние Боги, я праздную вместе с вами!

После этих слов пламя ринулось вверх и создало тонкое красно-жёлтое кольцо, которое обвязало запястья Гермионы и Люциуса, соединяя их. Девушка, не ожидавшая этого, хотела отдёрнуть кисть, но как только нить скрепила её руку с рукой Люциуса, внутри шатенки начал словно разгораться пожар, потушить который мог лишь её партнёр. Она неосознанно обвила шею супруга рукой, желая как можно скорее прикоснуться к его губам и втянуть в поцелуй. Девушке казалось, что если сейчас она этого не сделает, то просто погибнет: задохнётся, сгорит в нарастающем внутри пламени или же вовсе рассыплется на миллиарды крупинок, оседая на примятую траву. Как только их губы слились в поцелуе, а пальцы связанных рук переплелись, по телу начала словно волнами накатывать истома, требуя большего, гораздо большего. Гермионе казалось, что сейчас вокруг не существует ничего кроме тонких губ ласкающих её, мускулистого торса к которому она пытается прижаться как можно плотнее и сильных рук, удерживающих её от падения в бездну безумия. Все события завертелись причудливым калейдоскопом. Только что они стояли на холме перед горящими кострами, а теперь находятся в спальне, освещает которую лишь льющийся через незашторенные окна лунный свет. Не чувствуя ничего кроме тугого узла желания и какой-то животной страсти, Гермиона запрыгивает на бёдра супруга, лишь на мгновение разрывая поцелуй. В глазах напротив она замечает то, что чувствует и внутри себя ― всепоглощающую лавину желания, которая стремится завладеть разумом и ей это удаётся. Люциус мгновенно подхватывает девушку за ягодицы и прижимает к себе, вновь увлекая в поцелуй. В его голове нет ни одной сторонней мысли, кроме желания овладеть этой прекрасной нимфой, которую он держит на руках словно драгоценность. Сейчас он словно находится вне времени и пространства, а единственное, что сейчас важно ― сгорающая от страсти супруга и его собственная истома. В несколько шагов он инстинктивно преодолевает расстояние от центра комнаты до кровати, ведь сейчас всё вокруг расплывается, всё, кроме соблазнительного тела в его руках. Положив своё сокровище на холодный шелк простыней, он парой движений расправляется с брюками и снимает с головы атрибут виде оленьих рогов, отбрасывая всё куда-то в сторону. Словно издалека он слышит, с каким звериным рычанием разрывает платье на девушке и также бросает его на пол вместе с венком. Полностью обнажившись, он нависает над партнёршей, покрывая тонкую шею и хрупкие плечи поцелуями и несильными укусами, будто желая оставить свои метки. Гермиона, которая словно превратилась в комок оголённых нервов, стянувшихся где-то внизу живота, не выдерживает этой сладкой муки и откуда-то находит в себе силы оттолкнуть Малфоя, чтобы тот лёг на спину. Теперь уже она оставляет дорожку поцелуев от кадыка до низа живота, и остановилась лишь тогда, когда не выдержавший Люциус резко принимает сидячее положение, притягивает к себе девушку и одним резким движением и входит на всю длину. Тут комнату огласил отнюдь не стон удовольствия. Ощутив резкую боль, Гермиона вскрикнула, а из глаз брызнули слёзы, и даже неутихающая страсть не могла притупить режущую боль. Малфой, не ожидавший, что Гермиона окажется девственницей, тут же прикоснулся к её губам в нежном, поцелуе, словно желая забрать страдания, которые он причинил. Его руки удерживающие бёдра партнёрши расслабились и начали успокаивающе поглаживать. Сдерживая себя всеми силами, он не двигается, позволяя Гермионе проявить инициативу тогда, когда она будет готова. Поднеся кончик большого пальца к её щекам, он стёр тонкие дорожки слёз со скул и подбородка, а затем нежно прижал голову шатенки к своему плечу и тут она, сжимая упругие мышцы рук мужчины своими тонкими пальчиками, начала медленно двигать бёдрами, ощущая, что болезненные ощущения отходят на второй план и её тело вновь заполняет та безудержная страсть, которая лишает разума и ощущения реальности. Вновь найдя в себе силы, миссис Малфой надавила на плечи супруга, чтобы тот лёг на спину. Сама же она, уперевшись ладонями в напряжённые грудные мышцы Люциуса выгнулась в пояснице, меняя угол проникновения, и из её губ вырывается очередной стон, только теперь он отражал лишь удовольствие. Широкие ладони Малфоя вновь сжали бёдра девушки и он начал наращивать темп. Растрепавшиеся локоны кареглазой нимфы подскакивали на плечах, когда она, запрокинув голову назад, издала протяжный стон, ощущая как нервы внизу живота натянулись до предела, а внутри словно что-то взрывалось снопом искр, чтобы разлиться по телу великолепнейшей патокой удовольствия. Сделав ещё пару фрикций, Малфой излился в лоно Гермионы с низким хриплым стоном. Сейчас их разум всё ещё затуманен, но та животная похоть, овладевшая ими после обряда, отступила на задний план, а внутри так тепло и хорошо, что хочется свернуться калачиком и раствориться в этом удовольствии. Что, Гермиона и делает. Она опускается на грудь прикрывшего глаза мужчины и лениво перебирает белоснежные пряди его волос, разметавшиеся по подушке. Люциус же кладёт свою широкую ладонь на спину девушки и машинально поглаживает. В голове будто образовалась пустота, которую не хочется ничем заполнять, не хочется думать о том, где они находятся и о том, что произошло и спустя несколько минут они почти одновременно погружаются в сон.

***

Из объятий Морфея двух супругов вырвал вновь загремевший гонг, знаменующий приближения рассвета, во время которого нужно закончить празднование и поблагодарить Богов за то, что они на целую ночь присоединились к людям, благословляя их и выполняя просьбы. Открыв глаза Гермиона сначала не совсем поняла что произошло и почему она совершенно обнажённая утроилась на таком же нагом супруге сверху. Но тут в её голову начали приходить обрывки воспоминаний о том, что произошло ночью, однако они никак не хотели складываться в одну точную картинку. Единственное, что точно помнила Гермиона ― это всёпоглощающую страсть, которая толкнула её и Малфоя-старшего на то… на то, что случилось. Сейчас девушка, как ошпаренная вскочила с кровати, но тут же чуть не упала, ощутив последствия бурной ночи. Внутри всё саднило, на бёдрах наливались пока ещё не особо заметные синяки, а кожа на шее и плечах в некоторых местах покрылась следами укусов. Люциус, так же проснувшийся от грохота гонга приподнялся на локтях и с иронией на лице наблюдал за покрасневшей девушкой, которая поспешила скрыться в ванной, как только заметила пристальный взгляд серых глаз на себе. Вот так, без единого слова супруги и встретили своё утро после первой брачной ночи. Однако тут было о чём задуматься: обычно обряд Белтейна не даёт таких последствий. По традиции божественное благословение закреплялось лишь поцелуем, но тут… Люциус никогда не испытывал чего-то подобного. Его разум словно отключился в тот момент, когда Гермиона потянулась за поцелуем около костра. Неизвестно, каким чудом он смог трансгрессировать их в собственную спальню, а не овладеть супругой прямо там, на глазах сотни людей. Все воспоминания после этого были обрывочными, а соединяло их лишь ощущение похоти, которое начало отступать, как только оба партнёра достигли наивысшей точки наслаждения. Действиями Малфоя словно управляла какая-то внутренняя сила. Неужели кровь? Прошло не так много времени, а Гермиона уже выскользнула из ванной, надеясь, что хоть сейчас мужчина не отпустит какой-нибудь язвительный комментарий. Но Люциус просто обвёл фигурку девушки, завёрнутую в полотенце взглядом, отмечая ссадины и синяки, которые сам же и оставил. Не укрылась от его взгляда и скованная походка жены. ― Сильно болит? ― спросил маг, смотря на девушку свойственным ему спокойным взглядом. Уже успокоившаяся под холодной водой Гермиона кивнула, отводя взгляд в сторону. На это Люциус лишь кивнул и велел шатенке подождать его здесь. Затем он быстро принял душ и скрылся за дверью в небольшую гостиную, что находилась перед спальней и связывала её с коридором и кабинетом. Вернувшийся Люциус был облачён в халат и держал в руках какую-то склянку с белой кремообразной массой. ― Ложись. ― Приказал мужчина, а Гермиона, догадавшись, что он собирается делать, отрицательно замотала головой. ― Может я сама? ― Не особо надеясь на положительный ответ, спросила кареглазая миссис Малфой. Не имея никакого желания спорить, Люциус просто одним движением руки уложил Гермиону на кровать, а вторым ― раздвинул колени. Девушке казалось, что сейчас она просто умрёт от стыда, но нет, ей казалось. А вот когда мужчина зачерпнул тонкими пальцами крем и начал наносить его там, внутри, шатенка поняла, что умирать она будет прямо сейчас. От смущения. Хотя, казалось бы, чего стыдиться, они ведь только несколько часов назад страстно набросились друг на друга и… и от вновь нахлынувших воспоминаний Гермиона зарделась, надеясь, что супруг не видит сейчас её красного, как помидор лица. ― Вставай, к вечеру должно помочь, ― Хмыкнул Люциус, всё же увидев, как покраснела девушка, ― а теперь надо закончить обряд, идём. Остальные события не были ознаменованы ничем примечательным. Оказавшись на улице, Гермиона отметила, что гуляния шли всю ночь, а для некоторых продолжаются и по сей час. Супруги в одиночестве поднялись на холм, где ночью горели костры и вместе поблагодарили Бога с Богиней за то, что те, почтили их своим присутствием. Молодой гриффиндорке хотелось узнать, что на самом деле стало причиной произошедшего ночью и задала этот вопрос супругу, на что тот пожал плечами и кратко ответил: ― «Эйназ» и магия Белтейна, совместившись, произвели такой эффект. Других объяснений у меня просто нет.