Grace

      Казалось, в круге сошлись две змеи, завораживающие, но опасные; они с невероятной ловкостью избегали атак друг друга, молниеносно уворачиваясь от адских клинков. Чёрная кожа курток нефтью отливала в приглушённом свете ламп, что делало девушек ещё более похожими на двух смертельных рептилий. Огненным коршуном сверкнул металл — и на бледной, почти что серебристой коже зазмеилась струйка крови, плавно скатываясь по изгибу шеи и останавливаясь в ямке над ключицей. Грэйс улыбнулась — начинался настоящий поединок.       Сейчас она была наравне с Мэг: обе низкие и миниатюрные, одинаково быстрые и изворотливые — Мастерс лишь немного превосходила её в грубой физической силе. Два клинка вновь схлестнулись, наполнив звоном адский зал; зелёные глаза встретились с серыми, лукаво прищуренными и скрывающими бушующее в них Адское пламя. В следующую секунду пришлось блокировать удар кинжала, скользнувшего в руку к Мэг. Их лица вновь оказались так близко друг к другу, что Грэйс смогла отчётливо уловить наполненный медью запах крови, исходящий от демона. Мастерс кончиком языка провела по щеке соперницы, слизывая остатки крови и одновременно нанося новый удар, который Грэйс успешно отразила, перехватывая руку демона и выбивая из неё кинжал.       И вновь между ними расстояние, в битве равняющееся пропасти, и вновь шальной перезвон клинков, мелькающих, словно две кометы. Тихое слово, оброненное будто невзначай — и Мэг стоит безоружная, ощущая холодное и мёртвое прикосновение адской стали к горлу. Багряной змеёй расползается почти что нежный порез на шее под внимательным взглядом жёлтых глаз. — Сегодня день моего триумфа, — самодовольно улыбается Грэйс, откидывая с лица выбившуюся прядь волос. — Я стала достаточно хороша или ты стала достаточно плоха? — Ни то, ни другое, солнышко… — Мэг резко выворачивает девушке руку, прижимая спиной к себе. — Успела почувствовать запах победы? — шепчет она, вновь проводя языком по шее Грэйс вдоль кровавой дорожки, откидывая рыжие пряди. — Успела, и не намерена его забывать, — шипит демон, словно кобра, и бьёт Мэг ногой в колено, одновременно делая подсечку и поваливая Мастерс на пол. Усевшись сверху, вновь улыбается, приставляя к груди кинжал, чувствуя как под рёбрами тихо бьётся давно мертвое сердце и точно так же проводя языком вдоль нитки пореза.       Раздаются негромкие хлопки, и обе девушки поднимаются на ноги, повинуясь кивку Азазеля. Тот довольно, словно большой и наглый кот, усмехается и встает с импровизированного трона. — Ученик превзошёл учителя… — растягивает слова Желтоглазый, медленно приближаясь к Грэйс. — Поздравляю, теперь ты можешь считать себя полноценным демоном.       Глаза других адских тварей наполнены смесью зависти и страха — так они всегда смотрят на тех, кто выше, но прячут эти чувства глубоко внутри, пресмыкаясь и выжидая удобный момент, чтобы вонзить когти в спину.       Полуобъятия Азазеля чем-то напоминают стягивающиеся кольца питона, сужающиеся всё больше и больше, не оставляющие в лёгких и капли кислорода. Как хорошо, что демонам не нужно дышать…       В пустующей пыточной витает всё тот же устоявшийся запах крови, смешанный с ужасом и болью. Мэг вновь откуда-то достает бутылку виски и, смеясь, просит показать чёрные глазки. И Грэйс показывает — смотрит на мир сквозь пелену тьмы, что теперь навечно приросла к ее сердцу и впиталась в кровь. Странно, изменений она не чувствует, только ей кажется, будто идти стало ещё легче, а кровь уже не разъедает душу, словно кислота, как это было в первые дни. Ей хочется что-то изменить, забыть прошлую жизнь и соответствовать новому статусу, но все, что она просит Мэг сделать, — отрезать волосы.       Завитки рыжих прядей тлеющим пеплом ложатся на пол, а Грэйс стоит посреди них, будто дерево, что утратило все свои листья и ждёт чего-то нового, но легче не становится. Так что она вновь просит у Мэг научить её телекинезу, и демон соглашается. Они несколько часов тренируются двигать пустую бутылку, пока Грэйс уже не может прижать к стене саму Мастерс. А потом и саму девушку отбрасывает к противоположной стенке, и она чувствует, как внутренности сжимаются и превращаются в однородную кашицу. Смотрит на ухмылку Мэг и не издаёт ни звука — хороший демон не показывает свою боль. Закусывает губу и с огромным усилием отшвыривает Мастерс — дышать становится легче; сжимает в руке воображаемое сердце, и демон чуть кривится, кивает, позволяя убрать свою силу.       У Мэг всегда был такой стиль обучения: хочешь что-нибудь запомнить — прочувствуй на себе. Грэйс хорошо помнит те дни, когда демон обучала её искусству пыток, тогда девушка на своем собственном теле изучала все слабые места человеческой души. И так день за днем, пока она не усвоила все уроки и боль не ушла на задний план. Всё-таки Мастерс — хороший учитель.       Это её триста шестидесятый год в адской пучине мук, а Грэйс чувствует себя как никогда молодой после того, как душа сгорела окончательно, оставив лишь горстку пепла, которая теперь навсегда в её глазах. Она прячет все воспоминания о прошлой жизни за прочную красную дверь, будто кровавый цвет сможет остановить её теперь. Сегодня она мучит ещё искуснее, чем обычно, ещё жестче; на её губах известная полуухмылка палача, а взлететь так легко, словно она ангел… только крылья из костей пылают, омытые кровью тысяч грешников.       Сегодня её опять зовёт Азазель, но дышится в этот раз рядом с ним неожиданно легко, и даже исчезает постоянный страх, который раньше ледяными когтями сжимал сердце. Они стоят посреди заброшенного склада, а вокруг слышно потрескивание ламп и завывание голодной бури.       Грэйс понимает, что что-то неладно, только когда Азазель толкает её и огненный шар проходит сквозь ребра. Она смотрит на потолок и с тоской замечает демонскую ловушку. Желтоглазый довольно скалится, будто ожидает чего-то. — Надеюсь, ты сможешь выбраться: не хотелось бы вылавливать тебя из Бездны, — и он исчезает, заставив успокоившуюся было грозу вспыхнуть с новой силой.       Грэйс рассерженно рычит, понимая, что не взяла с собой никакого оружия, да и с ним ей было бы тяжело выбраться. Что за игру затеял Азазель? Ей казалось, она уже сделала всё, что должна была.       Скрипит входная дверь, и в помещение буквально влетают двое мужчин: их заносит порывом ветра, и дверь с грохотом захлопывается позади них. Они так и стоят, промокшие до нитки, рассматривая девушку. — Не соврал таки, — лыбится один из них. — Вот только демон ли девчонка? — Если нет, я тебя прикончу. Не зря же мы тащились сюда сквозь такую бурю… — ухмыляется второй.       Грэйс шипит, словно дикая кошка, и широко распахивает смольно-черные глаза. Охотники… Её передергивает от одной мысли о них, а больше всего раздражает невозможность впиться им в глотки, ведь она застряла посреди чёртовой ловушки.       Мужчины хохочут, доставая из сумок потрёпанную книжку и бутылку со святой водой. С презрением смотрят на гадкого демона…       Первые слова никак не чувствуются, но каждый следующий звук ломает кости, вонзая их во внутренности, вытягивает хрипы из легких, заставляет зажмуриться и не видеть, не слышать их. Она так хочет прикончить грёбаных охотников…       Во мраке боли на секунду мелькает голубоватая вспышка, но демону достаточно и этого мгновения, чтобы понять, что она нашла. След её души, что остался в теле после смерти, то, из чего можно черпать силы. И Грэйс цепляется за него изо всех сил, зубами впивается в сосуд, только бы не отправиться экспрессом на вечные муки. На какое-то время её глаза возвращают прежний зелёный цвет; последнее слово заклинания — а она всё ещё здесь.       Охотники удивлённо переглядываются, и девушка видит в их глазах то, что видела в тысячах точно таких же глаз: страх, животный ужас. Она больше не сомневается — смело шагает через красную линию на потолке и чувствует лишь жар в сердце.       Сердце продолжает пульсировать ещё немного, кровью омывая пальцы. Охотник с ужасом и скорбью глядит на павшего товарища прежде чем поднять взгляд на Грэйс; в его глазах безнадёжность, а на её лице кривая ухмылка, с которой она замашисто пробивает рёбра и достаёт ещё одно сердце, всё ещё тёплое и склизкое.       Она возвращается обратно в «кабинет» Азазеля и бросает два своих трофея ему на стол. Её руки по локоть в крови в самом прямом смысле этого словосочетания, но она наслаждается этим мёртвым теплом под насмешливым взглядом Желтоглазого. — Я надеялся, что ты сможешь, — роняет он, протягивая девушке бутылку виски. — Из тебя должно было получиться нечто интересное — добровольно пришла в Ад, помнишь земную жизнь, вселилась в своё собственное тело — я был почти уверен, что ты сможешь выйти из обычной ловушки. Изгнание тоже не сработало?       Грэйс качает головой, удивляясь дальновидности демона: задумать такое, как только она тут появилась. — Мы попробуем ещё пару раз… Со временем должно получаться легче.

***

— Давай, ты же не заставишь меня ждать, — насмехается Мэг, облизываясь, а Грэйс который раз безуспешно бьётся о невидимую стену. — Может, сама попробуешь, — злобно огрызается девушка, пытаясь оградить себя от комментариев Мастерс. Чертова ловушка никак не хочет её выпустить. — Ну я ведь не уникальный в своем роде демон, — вновь ухмыляется черноглазая, делая пару глотков из очередной бутылки. Очевидно, Желтоглазый ей каждый день минибар наполняет.       Грэйс крепко зажмуривается и мысленно тянется к той самой красной двери, вновь касается остатка души. Она всё ещё человек… немного. — Не заставляй меня попытаться изгнать саму себя и тебя, находясь уже дома, — снова отзывается демон, и Грэйс окончательно теряет появившуюся на несколько секунд связь с прошлым. — Если бы ты заткнулась, было бы гораздо проще.       Она сконцентрировалась снова, растворяясь в голубоватом свечении и приоткрывая злосчастную дверь. Все воспоминания сразу могли бы сейчас раздавить её своим грузом, но без них никак… Оставалось выбрать лишь что-то одно, что она хотела бы помнить. И она выбрала Джеймса.       Желтоватое свечение уличных фонарей теплым янтарем вливалось в темную комнату, боязливыми волнами проталкиваясь в распахнутое окно. Девушка плотнее завернулась в плед, подтягивая конспекты ближе к себе и безуспешно пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Какая-то авария на станции оставила их дом совсем без света именно тогда, когда ей нужно было подготовиться к экзамену. Мелкие буквы аккуратного почерка наскакивали друг на друга в медовой полутьме, переплетаясь витиеватыми концами в совсем уж непонятных конфигурациях; начинала болеть голова.       Грэйс устало зевнула, бессознательным жестом взлохмачивая и без того растрепанную шевелюру; опустевшая чашка кофе, стоявшая тут же, у кровати, всё ещё едва заметно дымилась, наполняя воздух едва различимым горьковатым ароматом кофе. Поудобнее подложив подушку и скинув осточертевшие тетради на пол, девушка всё же решила, что часок-другой сна будет ей очень даже полезен.       Негромкий стук в дверь мигом вывел её из полудремы — вооружившись тонким охотничьим ножом, Грэйс приблизилась ко входу и выглянула в глазок. Она поспешила открыть дверь и кинулась на шею парню, хватаясь за кожаную куртку и пряча свое лицо в изгибе чужой шеи; одежда заглушала ее радостный писк.       Джеймс пах так после каждой охоты: кровь, кожа, железо, усталость и корица — последнее она никогда не могла понять. Его щетина опять отросла, но ей было всё равно, и она щекой со всей силы прижималась к его щеке, цепляясь за этот последний остров посреди бушующего океана её жизни, а он каждый раз наслаждался щекотливостью её непослушных волос и её почти детским смехом, который она дарила только ему, взглядом её зелёных глаз, которые едва заметно светились в темноте, словно у кошки. Она впитывала его тепло, и лишь тогда чувствовала себя живой — все остальные дни в её душе царила ледяная пустыня.       Он ругал её за то, что она в очередной раз не «проверила» его, выдыхая куда-то в рыжую копну волос, а Грэйс в ответ вздыхала, что всегда сможет отличить его настоящего от подделки; и он ей верил, потому что никто не знал его лучше, чем она, но всё равно заставлял пообещать, что в следующий раз она не забудет о проверке, потому что не мог себе позволить потерять еще одну семью.       Они ужинали вместе разогретой в микроволновке пиццей и пили растворимый горячий шоколад, мелким крошевом оседающий на языке, пачки которого всегда были у неё дома; усаживались вдвоем напротив старенького гудящего телевизора, и Грэйс доверчиво клала голову ему на плечо, укутываясь в выцветший плед и смеющимися губами подхватывая кусочки разделенной на двоих плитки шоколада. Они засыпали почти что одновременно, прижимаясь друг к другу как тогда, среди пахнущих спиртом баночек и использованных салфеток.       Она была его маленькой сестрой, последней звездой давно разрушенной вселенной, разгоняющей тьму; он был ее якорем в вечную бурю, брошенным в отчаянной попытке спастись, когда остальные порвались; Грэйс держалась за него до сведенных пальцев и белеющих костяшек. Они были семьей: маленькой, сломленной и потерянной, но все же семьей.

***

      Это то, что она хотела помнить всегда, каким бы монстром ни стала. И воображаемая стена вдруг рухнула, огненным ураганом вновь прожигая сердце. Мэг стояла напротив, довольно скалясь: её «подопечная» всё же смогла сделать это во второй раз.

***

      В этот раз было легче: слова раскаленными прутьями впивались в каждую клетку тела, но Грэйс оставалась на земле, нахально усмехаясь священнику. Тот бубнил давно заученный текст всё быстрее и быстрее, а она лишь сильнее стискивала зубы и смотрела на него полными презрения чёрными глазами. Как обычно, шаг сквозь ловушку огнём разлился по телу, растворяясь в другой боли, но лицо святого отца того стоило. Она убила его быстро — в церкви отчётливо раздался хруст позвонков.       Ангелы смотрели с витражей укоризненно, окрашивая лучи солнца в красно-розовый цвет. Грэйс стояла среди тел, разбросанных по всей церкви, и с вызовом смотрела на детей Небес. Она не верила в их существование, а значит, и не боялась их. Скорботные каменные изваяния, со сложенными в молитвенном жесте крыльями и руками, нагоняли на неё тоску и скуку. Брызги крови заметно освежали серый каменный интерьер помещения.       Мэг появилась незаметно на одной из лавочек, наигранно брезгливо отодвинула труп какого-то старого прихожанина и, сбросив на пол ещё одно тело, разлеглась на лавке, закинув ноги на соседнюю. — Ну как, исповедовалась? — насмешливо поинтересовалась она у Грэйс, кончиком ногтя царапая дерево. — Да, милая. Такое рассказала, что святого отца удар хватил, — состроила девушка невинную рожицу. — А остальных, видимо, за компанию подкосило. В этот раз было проще? — Гораздо, меня уже не тянуло за шкирку домой, а так, напомнило один из наших с тобой первых совместных деньков.       Мастерс рассмеялась, прищурив серые глаза и поглядывая на Грэйс. Девчонка ей сразу чем-то приглянулась: смекалистая, жестокая внутри, под маской приличий, умеющая наслаждаться. Демону очень хотелось научить её, сделать из бесформенного куска глины гранитного монстра, убийцу, палача. Она довольно щурилась, когда Грэйс разделывала очередного грешника, увлекаясь самим процессом, изобретая собственный стиль. Её полотна были прекрасными, по адским меркам. — У меня для тебя хорошие новости, солнышко, — протянула Мэг. — Нам приказали выследить и убить Винчестеров, всех, кроме младшенького, Сэма. Он один из тех «особых» детишек Азазеля.       Грэйс мигом выпрямилась, уставившись в лукавые глаза собеседницы: нет, она не обманула. У неё выпал шанс отомстить им, Винчестерам, тем, кто забрал у неё Джеймса. Они не уйдут легко — она сделает всё возможное, чтобы они как можно дольше покидали наш мир.

***

      Этот день начался весьма неплохо — мелкой моросью осеннего дождя, сытным завтраком и хорошо сданным экзаменом. Трепетное радостное ожидание бурлило в крови, заставляя растягивать губы в улыбке; на лекции и конспекты ей было плевать. В конце концов это ее День рождения.        Сегодня должен был вернуться Джеймс, зайти уставшим в их квартиру, но всё равно приготовить ей сюрприз и даже неумело приготовить праздничный ужин. Грэйс в этот день обычно оставляла свои привычные безразмерные футболки и надевала что-нибудь красивое, с детским трепетом и надеждой ждала возвращения в квартиру и встречи с Джеймсом.       В тот день он не приехал: ни после окончания лекций, ни вечером, ни ночью. Она с пониманием относилась к таким его опозданиям — человеческая жизнь была важнее её праздника. В глубине души Грэйс беспокоилась за «Поттера», как она его часто называла за внешнее сходство и взбаламошенный характер, но верила, что он не погибнет, просто не может. Он ведь крутой охотник…       После полуночи раздался звонок, тревогой и болью отразившийся в сердце, но она все ещё надеялась, что звонит именно он. Столь привычный голос Бобби Сингера сначала успокоил, а потом её жизнь оборвалась. Телефон выпал из рук, а она больше ничего не слышала. В тот момент она умерла, окончательно и навсегда. Грэйс не пыталась убедить себя, что ей послышалось, не кричала, что это не правда… смысла в этом не было: Джеймс погиб.       Обманывать себя было глупо, но можно было позволить нарыдаться вдоволь. Слезы никак не хотели скатываться вниз — она будто высыхала изнутри, со сцепленными зубами удерживая бушующее пламя. Отчаянье, вот что стало ее другом; отныне и навеки. Она лишь ощущала как ее тело содрогалось на полу в конвульсиях и надеялась на скорую смерть, что заберет ее за собой к Джеймсу. Хотя, Рая она не заслужила.       Она не слышала себя, но кричала словно банши, до кровавой слизи надрывая горло, и все равно продолжала кричать, будто физическая боль могла остановить все это, будто крики могли заглушить тихий шепот сердца…Он мертв, мертв…безмолвно двигала губами, вспоминая вкус его имени, когда голоса совсем не осталось.       Она подняла трубку с пола, вслушиваясь в бессвязный шепот Сингера, испуганного ее реакцией. Что ж, на лучшее он и не надеялся. Ненавистная фамилия пылающим клеймом жгла душу. Винчестеры… Совместная охота. Несчастный случай. Слишком сильный монстр. Винчестеры…       Она возненавидела охотников, с криком гарпии швырнула телефон и заплакала. Думала, никогда не сможет, но теперь пустыня внутри нее превратилась в бушующий океан, который она не могла сдерживать. Она была сильной слишком долго. Тьма и ненависть, жажда крови, жестокость, всё то, что она годами прятала глубоко в себе, теперь щупальцами крепко обвивало её тело, проникая всё глубже под кожу, растворяясь в крови. Подойди к ней кто-нибудь сейчас, она бы убила его, не задумываясь. Джеймса не было. Вместо него с ней были лишь её демоны…       Она была доброй девочкой. Она была повреждённой девочкой. Но она всё же не хотела причинять вред живым людям, всем, кроме охотников.       Таким как она самое место в Аду, жалким тварям. Она никогда не сможет его увидеть, тогда зачем оставаться живой. Есть ведь место, где она сможет отомстить, где перестанет быть слабой и навсегда забудет себя.       Демоны рождаются из покалеченных душ, злых, жестоких, забытых. Ее душа была самой истерзанной, так чего же ждать?       Перекресток встретил ее запахом пыли и безлюдности; не заботясь о ногтях она руками копала яму. Девушка, возникшая на перекрёстке, смотрела насмешливо и презрительно на её слезы. — Вечная любовь, красота, молодость, успех. Всё, что пожелаешь, в обмен на твою душу, плюс десять лет жизни.       Смешно, Джеймс всю свою жизнь истреблял их, и именно из-за него она здесь, договаривается с демоном. Жизнь наполнена иронией. — Забери мою душу сразу, мне не нужно десять лет, — её голос больше не дрожал. — А взамен я хочу стать демоном. И сохраните моё тело…       Красноглазая красавица удивилась, смешно сложив «уточкой» пухлые губки. Пробормотав что-то про согласование условий с шефом, она поспешила скрыться, а Грэйс упала на колени на перекрёстке, сомневаясь, что ей хоть что-нибудь уже поможет.       Демон вернулась, подтвердив согласие хозяина, и Грэйс впервые поцеловала девушку, не почувствовав абсолютно ничего. Так и должно было быть — никаких эмоций, лишь сухой долг для одной и избавление от мук для другой.       Грэйс не чувствовала боли, когда стальные когти рваными движениями отдирали куски кожи и плоти от таких тонких костей, которые теперь ломались со звонким хрустом, смешиваясь с её кровью. Её душа страдала больше, чем когда-либо могло бы страдать её тело.

***

      Дин Винчестер устало сбросил на пол сумку и плюхнулся на скрипучую кровать очередного мотеля; Сэмми мило посапывал рядом, крепко прижимая к себе подушку, будто боясь, что и её у него отберут. Дин глядел на брата, и его сердце разрывалось; сделать он пока ничего не мог, а спрашивать, все ли в порядке, было глупо, бессмысленно, бесчеловечно.       Дин последними силами цеплялся за семью, которая разваливалась у него на глазах; он понимал, что умрёт, если останется один, так что упорно пытался склеить обратно осколки былого, ранясь о них всё больше и больше. Сэмми… Мальчик, у которого дважды отобрали семью. Сейчас он с содроганием вспоминал полубезумный смех изгоняемого демона о страданиях Джесс. Нет, она не могла быть в Аду… Она ведь такая добрая, заботливая, улыбчивая… Нет, демоны лгут. И этот солгал, чтобы насолить им.       Призрак матери, ярким столбом пламени унёсшийся куда-то ввысь, сделал ещё больнее. Винчестер начал понемногу забывать её голос, грустные глаза и мягкую улыбку, но вчерашняя встреча вновь ножом прошлась по старым ранам. Было очень тяжело во второй раз увидеть, как она сгорает в огненных языках. Сэмми смог её увидеть, так что больно было и ему.       Особенно Дина беспокоили видения младшего братишки; страх, что Сэм окажется каким-нибудь монстром, ледяными щупальцами цеплялся за кожу. Дин смотрел на брата и вспоминал ещё одного паренька, что улыбался столь же ярко. Только вот тот парень был уже мёртв, по его вине. Он не удивился, когда Кровавая Мэри взялась за него: в конце концов, она наказывала тех, кто видел свою вину, а он знал, что очень виноват.       Дин помнил этого парня очень хорошо, хоть и охотился с ним всего однажды. Джеймс был каким-то слишком худым, казался слабым — не понятно, как он стал охотником. Винчестер не знал о нём почти ничего, только мельком видел у него в руках фотографию какой-то рыжей девушки — может, это была его сестра, а может, любимая. Он не знал, ни как её зовут, ни её номера, чтобы попросить у неё прощения, Бобби сказал, что сообщит ей сам. У старого охотника было такое обеспокоенное лицо, что Дин не выдержал, спросил. Сингер тогда поднял на него всё ещё яркие глаза, в уголках которых собрались слёзы, и сказал, что это точно убьет её, после всего, что она пережила, и замолчал, больше никогда не возвращался к этой теме.       Отцу, казалось, было всё равно; после того как они сожгли тело и позвонили Бобби, он сказал лишь, что это могло случиться с каждым и им повезло, что погибли не они. Это не их вина, монстр был слишком сильным, слишком необычным; каждый охотник готов умереть во благо людям. А Дин видел лицо парнишки, которому было лет двадцать, и вспоминал слова Сингера о рыжей девушке. Это убьет её, окончательно… Он помнил только её глаза — до того зелёные и выразительные, но такие печальные, будто она никогда не улыбалась. Хотел бы он знать, что с ней стало.       Когда однажды Дин снова поинтересовался у Бобби о той девушке, старый охотник, отведя взгляд, надломившимся голосом сказал, что она умерла, на следующий день после смерти Джеймса. Тогда Джон достаточно беспечно спросил, что за девушка и что за Джеймс. В тот день Сингер направил на старшего Винчестера ружьё и велел больше в его доме не появляться.