Белые пули в бирюзовой шерсти.

Максим Анисимов (Свобода). В детстве у меня была плюшевая мартышка. Моя любимая мягкая игрушка, без которой я не мог уснуть. Казалось бы, столько лет прошло, я уже и не знаю, где эта мартышка, а вспоминаю о ней каждый раз, когда вижу Крис. Такая же мягкая, светлая и с улыбкой, способной заразить позитивом любого смотрящего. Единственное, что отличало Крис от той игрушки, кроме того, что Кошелева была настоящая, так это её взгляд. Мартышка смотрела на меня и в её взгляде всегда была видна какая-то подлая усмешка. От этого меня часто пробивала дрожь, и, конечно же, оттого, что теперь я не мог засыпать по ночам, как в детстве. Мне нужна была Кошелева, как раньше была нужна мягкая игрушка. Больше всего на свете я бы хотел, чтобы на месте этой игрушки была Крис; хотел, чтобы каждую ночь я засыпал, обхватив её дрожавшими руками, прижав к себе, уткнувшись лицом в её макушку. Но вместо этого, каждую ночь я обнимаю другую. Горячую брюнетку, со скверным характером и привычкой на людях источать из себя пафос. Майер, кажется, изменилась, а возможно, теперь она просто не ведет себя со мной, как сука. Хотя тоже не факт, что она не наденет на себя маску девушки-катастрофы с проекта, когда узнает, что как только Серябкина прилетает с гастролей, я еду к ней. Когда узнает, что пока она распевается на студии, и пытается привести записываемый ею трек в состояние совершенства, я целую пухлые губы Оли. Самое тупое, что я не хочу ни одну из них. Точнее, физически то хочу, а вот в мыслях я вижу другого человека. Тошнит от самого себя. Тошнит ото лжи, которой я кормлю обеих. — А я люблю тебя, сердитый котяра — говорит однажды Майер, когда мы ужинаем, после дня проведенного с её дочкой. Женя, кстати, отличная мама, хоть она и убеждает себя в обратном. Если бы ей давалось проводить со своим ребенком больше времени, уверен, она бы выжимала из этого максимум и сделала бы все правильно. — Ммм, я тебя тоже — как-то неискренне, но она не замечает этого и улыбается чеширской улыбкой. А через пару дней в игру вступает Оля, со своим:  — Мне так хорошо с тобой. И почему им всем так нравится проводить время с мудилой вроде меня? Затягиваюсь очередной сигаретой, выйдя на балкон, и снова вспоминаю, что вот уже месяц пытаюсь бросить курить, ради Жени, разумеется. Смотрю на тлеющий фитиль дешевой табачной дряни воспалёнными глазами, пока не решаюсь выкинуть её на улицу и пройти в гостиную. Рука так и тянется за телефоном, который просто не прекращает вибрировать с момента выезда из башни. Раньше я кормил себя надеждами на то, что обо мне вспомнит хоть какая-то живая душа в сети, а теперь я молюсь, что бы обо мне забыли. Что бы девочки младше пятнадцати прекратили заваливать меня признаниями в любви, а звукозаписывающие и не самые крутые компании прекратили слать свои предложения по сотрудничеству. Еще сильнее мне тревожно от того, что среди этих многочисленных уведомлений я легко могу не заметить сообщения от неё. Крис вроде как уже два месяца держится и не звонит мне, хотя первое время после моего ухода она, кажется, жила с трубкой в руке и моим номером под боком. Кажется, она сейчас одна, по-крайней мере, как говорит Оля, на студию она приезжает в одиночестве и в соц. сетях старается держаться подальше от остальных. Даже не поехала на вечеринку PlC, хотя там не было меня, и туда метнулась даже Майер, у которой с пиэлсишником странные и трудные отношения. Наверное, поэтому Женя и выбрала меня. Со мной легко и вроде бы комфортно, но все равно со мною быть не надо.