Сuil Eden

      Когда он вернулся, мальчишка беспокойно метался по кровати. Глорфинделу даже пришлось прижать его к себе и для верности придавить рукой, чтобы утихомирить. Теперь хорошенькая головка покоилась на его горле, а нежные губы опаляли кожу горячим дыханием. Глорфиндел улыбнулся, наслаждаясь теплом льнущего к нему тела; оно обволакивало как мягкое пуховое одеяло и казалось почти осязаемым, сотканным из доверия и любви.        Глорфиндел любовался своим спящим принцем и никак не мог взять в толк, почему никто из слуг его до сих пор не разбудил, ведь у него была куча дел. Он пошевелился, пытаясь выпутаться из объятий мальчишки, но тот прижался к нему ещё крепче, как будто сама его жизнь зависела от того, останется он с ним рядом или покинет. Так же, как прижимался к другому…       При воспоминании об Элронде в груди предательски защемило.       «Как он только посмел, и это после стольких веков верной службы его дому? Лицемерное, подлое, расчётливое создание! А этот невинный развратник… Спит себе, как ни в чём не бывало! Кнут по тебе плачет, roch-neth. Ох, и всыплю же я тебе, когда ты проснёшься.»       Словно почувствовав ярость, закипавшую в сердце обманутого любовника, Леголас дёрнулся во сне. Одеяло сползло с бедра юноши, открывая взору Глорфиндела последствия его мести. На внутренней стороне бедра мальчишки темнело засохшее бордовое пятно, розовые нежные губы, которые он так любил целовать, были искусаны в кровь, на руке и шее виднелись следы зубов, на точёном лице пролегли белые дорожки от пролитых слёз, а совершенное обожаемое им тело было всё сплошь в лиловых синяках…       — Я… я изнасиловал его… — от осознания того, что он натворил, его чуть не стошнило. Но иного названия тому, что он сделал с Леголасом, не было. Он взял мальчишку против его воли, грубо и жёстко, оставил истекать кровью, причинил боль — намеренно! — не столько ради собственного удовольствия, сколько ради того, чтобы отомстить.       «Я ведь поклялся себе, что никогда не совершу этот грех. Что же я натворил в приступе ярости… Это в сотни раз хуже, чем то, что я сделал с ним тогда в лесу. Тогда у меня хотя бы хватило сил остановиться, пока не стало слишком поздно. Мне следовало высечь его розгой, возможно, даже отстегать кнутом или плёткой, но не превращать то, что должно дарить лишь удовольствие, в пытку. Он должен биться подо мной в экстазе, а не в агонии!»       Глорфиндел проглотил рык, рвавшийся из горла, боясь разбудить сопевшего на его груди мальчишку. Сейчас он не был готов посмотреть ему в глаза и столкнуться с его ужасом и отвращением.       — Прости меня, Леголас.       Поцеловав спящего принца в лоб, Глорфиндел осторожно выпутался из его объятий и вылез из кровати.

***

      Глорфиндел простоял у окна несколько часов, уставившись на беспристрастное солнце, что ярко светило в небе, словно насмехаясь над тьмой в его душе.       Он почувствовал, когда Леголас проснулся. Медленно приподнявшись на локте, тот попытался открыть глаза, но зажмурился — яркий свет ослеплял. Сладко зевнув, Леголас перекатился на ту сторону кровати, где обычно спал он. Не обнаружив объект своих поисков на привычном месте, мальчишка печально вздохнул, хотел встать с кровати и рухнул, как срубленное под корень деревце, застонав от обжигающей внутренности боли. Глорфиндел редко был осторожен в пылу страсти, и Леголас уже успел привыкнуть к тому, что по утрам ходить было некомфортно. Но сегодня всё было иначе.       Леголас провёл ладонью по внутренней стороне бедра — оно всё было вымазано чем-то, — потрогал себя между ягодиц и зашипел от боли. Не осознавая ещё, что не так, он поднёс к глазам пальцы и остолбенел, увидев кровь. Сдвинув бровки домиком, он недоумевающе пялился на свою окровавленную ладонь, а потом медленно перевёл взгляд с неё на то место, где в лучах ослепительно-яркого солнца возвышался знакомый силуэт.       Глорфиндел с тяжёлым сердцем наблюдал за тем, как любовь и нежность, горевшие в огромных сапфировых глазах, сменились ужасом и отвращением. Он стыдливо отвёл взгляд и, не проронив ни слова, направился в ванную, не в силах смотреть на то, как Леголас обнял острые коленки руками с багровыми отпечатками его пальцев на запястьях, спрятал серое безжизненное лицо с отчётливым отпечатком его пятерни на щеке и расквашенной нижней губой в коленках и беззвучно зарыдал.       Опустившись на кровать подле мальчишки, выглядевшего так, будто он вернулся с поля боя, Глорфиндел поставил на прикроватную тумбочку баночку с какой-то мазью и чашу с тёплой водой.        — Шшш… Не плачь, малыш, — он протянул руку, чтобы погладить мальчишку по безжизненной пакле свалявшихся волос, но Леголас шарахнулся от него и забился в самый дальний угол кровати. Он сидел там, обхватив себя окровавленными ладонями и следил за ним огромными широко распахнутыми глазами. С ужасом. Как на монстра. Собственно, он был недалёк от истины.       Глорфиндел вздохнул и медленно развёл руки в стороны, давая Леголасу понять, что он не представляет угрозы.       — Ну же, малыш, это же я. Всё хорошо, иди сюда. Давай же, ну…       Мальчишка даже не шелохнулся, сидел на другом конце кровати и настороженно следил за каждым его движением. Судя по тому, как было напряжено его тело, он готовился сбежать и уже просчитал в уме все пути к отступлению. Леголас затравленно мазнул взглядом по двери в детскую, мельком покосился на дверь, что вела из спальни в гостиную, и опять уставился на Глорфиндела. Ужас в его глазах сменился холодной решимостью.       — Леголас, ты ведь знаешь, что я никогда не нарушаю данное мною слово. Так вот я клянусь, что никогда не причиню вред нашему эльфёнку, — медленно произнёс Глорфиндел. — И я обещаю, что не сделаю тебе больно. Не бойся меня. Я тебя не обижу.       Леголас сдвинул бровки домиком и взирал на него с недоверием. А потом, словно разглядев что-то в глубине его глаз, медленно подполз к нему, прижался лбом к его бедру и завыл на одной ноте:       — Пожалуйста, не прогоняйте меня. Накажите меня так строго, как только пожелаете, но, умоляю, не разлучайте меня с сыном. Не забирайте у меня Гила.       Глорфиндел с тихим вздохом закрыл глаза и притянул мальчишку к груди.       «Каким же чудовищем ты меня считаешь, если думаешь, что я способен на такое?»       — Тише, pen-neth. Не собираюсь я тебя никуда прогонять. Я никогда не разлучу тебя с сыном, что бы между нами ни произошло. Обещаю.       Следующие слова дались Глорфинделу с большим трудом, он редко перед кем-то извинялся. И никогда не подумал бы, что станет просить прощения у сына Трандуила.       — Прости меня за то, что случилось вчера. Я был в ярости и… Я не всегда могу держать свой нрав в узде, — он сжал пальцами затылок Леголаса, притягивая ближе, заставляя посмотреть ему в глаза, и прорычал: — Я же предупреждал тебя, глупое дитя, не зли меня! О чём ты думал, когда позволил Элронду себя поцеловать? Выпороть бы тебя так, чтобы месяц сидеть не мог! И, клянусь, если подобное повторится ещё раз, я с тебя три шкуры спущу! Ты меня понял?!       — Да, мой лорд, — всхлипнул Леголас и запричитал: — Простите. Я не хотел, клянусь вам. Но Владыка Элронд всегда был так добр ко мне, он всегда заботился обо мне и Гилрионе. Я не думал, что он может… Зачем он это сделал?       — Не знаю, — солгал Глорфиндел. — Но я обязательно это выясню. А сейчас дай мне оценить масштаб катастрофы, — он не без труда отлепил от себя Леголаса и обнял его щёки ладонями. — Смотри на меня, только на меня. Понял?       Леголас кивнул. Огромные голубые глаза уставились на него с таким доверием, что ему стало не по себе. Отведя на миг глаза в сторону, Глорфиндел смочил губку в тёплой воде и осторожно вытер со стройных бёдер засохшую кровь и свою сперму. Затем он зачерпнул пальцем мазь из загадочной баночки и осторожно смазал разорванное колечко мышц. Леголас предсказуемо заскулил и попытался сбежать.       — Тише, малыш, — Глорфиндел обнял его за талию и поцеловал в ушко, отвлекая от того, что происходило внизу. Убедившись в том, что каким-то чудом ему удалось свести физический вред, нанесённый его тошнотворными деяниями, к минимуму, Глорфиндел зачерпнул кончиком пальца ещё немного заживляющей мази и, крепко стиснув Леголаса в своих руках, осторожно смазал края разорванного сфинктера и стенки ануса, игнорируя его шипение и безнадёжное трепыхание.       — Простите меня, — прошептал тот, когда он закончил свои манипуляции.       Глорфиндел вздохнул и отвёл взгляд. Леголас, святая простота, даже не понимал, что он с ним сделал. Даже не понимал, что это было не наказание, а месть. Гадкая, мерзкая и совершенно недостойная лорда Дома Золотого Цветка, убийцы балрога, любимца Валар… месть. Бесчестие. Позор.       «Хорош герой.» — фыркнул Глорфиндел. Его тошнило от самого себя.       — Леголас, до тех пор, пока я не отпущу тебя, ты мой. Никто не смеет прикасаться к тебе, кроме меня. И ты не можешь прикасаться ни к кому, кроме меня. Это тебе понятно?       — Да, мой лорд. Я никому не позволю прикоснуться ко мне, — заверил его Леголас. — Я никого не желаю, кроме вас.       — И лучше бы тебе сдержать слово, Леголас, — угрожающе сощурился Глорфиндел. Изумрудные глаза потемнели от ярости, — А иначе я за себя не ручаюсь. Не буди во мне зверя, roch-neth, если не хочешь на собственной шкуре проверить, на что ещё он способен!       Леголас нервно сглотнул, кивнул и потупил глазки.       — Это тебе. Подарок, — Глорфиндел буквально силой впихнул ему в руки красивую старинную книгу в кожаном переплёте, всё это время томившуюся на кресле подле кровати. — На день зачатия. Я подумал, тебе должно понравиться… Ты ведь любишь читать. Это «Баллада о Берене и Лютиэн» на Квенья. Я пел её тебе до рождения Гилриона.       Принц улыбнулся сквозь слёзы.       — Спасибо, мой лорд. Она очень красивая. Вы научите меня читать на Квенья?       — Научу, если обещаешь прилежно заниматься, — проворчал Глорфиндел.       — Обещаю, — солгал Леголас и робко обнял своего надутого монстра. Усидчивостью и внимательностью маленький дикарь никогда не отличался.