Mogo

Вечер вдали разгорался тёплыми всполохами. Тусклые звёзды нехотя выползали из-за молочных туч, и, разбухая, наполнялись горячим золотом. Повозка вечности медленно взбиралась на небосвод, и за ней тихо шествовала непроглядная китайская ночь. Субэдэй прошёл меж шипящих больших костров, и жаркие искры пламени радостно бросились ему под ноги. Он глянул вниз на сырую землю и переступил мокрый камень. Нукеры Бату, показавшиеся на горизонте, громко засвистели. Несколько коней отозвались на их зов ржанием, и Субэдэй сощурил зрячий глаз, вглядываясь в тёмную даль. Впереди всадников бежали косматые старые бараны — их седые рога сцеплялись друг с другом, и они валились на землю, пачкаясь в грязи. Позади же, отставшие от лошадей, лениво переваливались с ноги на ногу верблюды. Меж их сильных горбов виднелись закреплённые цветастые паланкины, и Субэдэй видел, как в них жались друг к другу испуганные белёсые китаянки. — А это ещё кто? Субэдэй выпучил оба глаза, как будто пытаясь сровнять вражьи головы с землёй, и остановился на полпути, позабыв, куда вообще должен был следовать. Джэбэ возился со своими джигитами возле огромных, наспех сколоченных повозок, и доставал один за другим огромные китайские сундуки. Он поднял голову лишь заслышав мрачный вопрос багатура и стёр с лица пот. — С Бату воротились. Расспроси у него. Тяжёлый взгляд багатура скользнул по проскочившей вдали от него чёрной голове. Китайский мальчишка, облачённый в шёлковое, расшитое пёстрыми рыбами и цветами одеяние, ловко проскользнул меж пьяно шатающихся воинов и скрылся в клубах грузного сизого дыма, поднимающегося из больших чугунных чанов с кипящим рисом. Хилый и тонкий на вид, он вряд ли был пригоден хоть для какой-то тяжёлой работы, и Субэдэй, не понимая совсем, что этот выкупанный в миндальных водах змеёныш делает в рядах воинов, побагровел от злости. «Воротились». Храни их Небо, если их нельзя сосчитать на пальцах одной руки… — Где он? — наконец-то прохрипел багатур. Джэбэ, увидев занимавшуюся бурю на лице старика, поспешно кивнул — ему вовсе не требовалось уточнять, о ком говорил старый пёс: — Синий шатёр в кольце юрт «непобедимых». Несколько часов назад прибыл. Субэдэй ничего не ответил и резко обернулся, уходя прочь. Под его руку скользнул соскочивший с лошади юнец, и багатур злостно и невидяще отшвырнул того в сторону, не обратив внимания на раздавшийся после вскрик. …Во взвившихся вихрях огня перед ним пронёсся Бату: ни живой, ни мёртвый, белёсый, в окружении хищных змей. Всего лишь видение, порождённое бурлящей злостью, но Субэдэй оскалился, желая разорвать горький священный дым. …Он стиснул зубы и перешагнул порог юрты. …Бату стоило бы швырнуть в сырую землю так же, как того безымянного, кинувшегося к его груди, юнца. Хотя бы ради того, чтобы выбить из его головы и тела ядовитую китайскую вонь.

***

Выражение лица Субэдэя Бату не понравилось сразу же. Он отвернул голову, точно пытаясь скрыться от его пронизывающего насквозь взгляда, и уже был не рад ни своей вылазке в столицу, ни, тем более, спешно принятому решению. Наринэ, согнутая пополам, ходила от одного китайского мальчишки к другому, устрашающе улыбаясь и рассматривая их стать: ощупывала худые тела, заглядывала в рот и трогала ровные зубы. Тех, кто в страхе отступал, она толкала в грудь своим костлявым локтем. Бату, точно понимая этот знак, безразлично кивал, соглашаясь с жестом старушки, и уже больше не смотрел в их сторону. Субэдэй же прошёл в центр юрты неторопливо; он, в свою очередь, тоже изучал цепким глазом белёсые змеиные лица, но скалился в ответ так, как скалятся кошки, едва завидев своего врага. Морщины на его лице уподобились чёрным бороздам, и, остановившись возле большого полыхающего костра, он только и сделал, что мрачно и отрывисто пробасил: — Вон. Все. Бату не спешил вскакивать со своих пёстрых ковров, но напрягся, готовый ко всему, что обещал ему поддетый раздражением глаз Субэдэя. Наринэ окинула багатура смеющимся взглядом — ей, казалось, нипочём была буря, принесённая старым воином — и обернулась к Бату. — Я заберу этих двоих, — она указала на стоявших край всех остальных юнцов и сыто хохотнула. Бату махнул рукой — точно его враз сковало ледяное равнодушие ко всему, что происходило в юрте до появления Субэдэя, и, не отрывая золотых глаз от багатура, кивнул ей: — Уходи. Старушка склонила голову едва-едва и стукнула безымянных юнцов, расшевеливая их застывшие призраками тела. Она обратилась к оставшимся китайцам на языке их покорённого народа и те, неуверенно переглянувшись, засеменили за ней. Субэдэй дождался, пока старая ведьма выйдет из юрты и, позвякивая пластинами на нагруднике, ощерился: — Тебе ударила в голову хордза? Бату скривился — на разговор с наставником он решительно настроен не был — и ответил: — Скука, разве что. С тобой от неё и вовсе подохнуть можно. — Ты подохнешь раньше, чем тебе кажется, — Субэдэй видел, как Бату передёрнуло от намеренно кинутых в него слов, но продолжил в том же духе, — если не избавишься от своей хвори. Бату знал, о какой хвори говорил Субэдэй. Разговоры о ней никогда не заходили всерьёз — багатур только предельно ясно давал понять, что за всем этим последует, — но сейчас казались неизбежными. Субэдэй, в свою очередь, был уверен в правоте своих догадок настолько, что ему и второго зрячего глаза для того вовсе не надо было. — Когда ты последний раз был с женщиной? Бату сморщился так, что, казалось, с него рекою хлынет яд, но не живое слово: — Последнее, о чём я буду говорить с тобой, так это о женщинах. — Я спрашиваю, где твои наложницы? — уголки губ Субэдэя опасливо дёрнулись, и Бату отпрянул в сторону. — В дороге. Разговор закрыт? Субэдэя тошнило. От плывших перед глазами китайцев, от неприкосновенной упрямости Бату и ощущения неизбежного разложения. Он поднял голову вверх — устало и измученно, точно хотел попросить ещё немного сил у Великого Синего Неба, но лишь наткнулся на непроглядный мрак натянутого войлока. Хормуста-тэнгри, верно, покинул его на старости лет. — Если я увижу возле тебя хоть одного разрисованного мальчишку, то скручу ему шею голыми руками перед твоими же глазами. Субэдэй развернулся, спешно покидая юрту. Он сплюнул, выйдя наружу, и впервые за долгое время выругался. …Ему было тошно. И хотелось свернуть кому-то голову. Прежде всего, самому Бату.