Mogo

— Ты предашь его? Ив-Ли-Хэ широко распахнул глаза. Его выбеленное, совсем как девичье лицо дрогнуло, и он шумно задышал — точно не веря, что задал этот вопрос вслух. Фэнг улыбнулся, без ошибки угадывая страх друга, и оглянулся. Сгорбленной старушки, которая забрала их себе в прислугу, не было, и он отозвался на родном языке, не отводя взгляда от полога юрты. — Ты надеешься, что вернёшься домой? Ив-Ли-Хэ поджал губы и опустил взгляд в пол. Он был на несколько лет младше Фэнга; послушный, совсем ещё юный мальчишка, во всем повинующийся старому морщинистому деду-содержателю. Фэнг коснулся его руки, точно уверяя, что бояться сейчас нечего и некого, и Ив-Ли-Хэ опасливо сверкнул голубыми глазами. — Монголы уйдут, — голос его походил на шелест травы: тихий и скользкий, и Фэнг понимал, что мальчишка и сам не верит в то, что говорит, — зачем им столько прислуги? О лошадях они позаботятся сами, а лишние рты никому не нужны. Они отпустят нас, верно? — Ты думаешь, что старик Бо примет тебя обратно? — Фэнг мягко улыбнулся, но голос его полнился презрением. — Но почему нет? — осунулся Ив-Ли-Хэ. — Я хорошо ему служил. — Разве ты не понимаешь? — Фэнг отпустил вспотевшую, совсем ещё детскую ладошку, точно был не в силах слушать его глупости, и с жаром проговорил, — ему не нужны использованные игрушки вроде нас с тобой. Бо выбросит тебя так же, как ту девушку, чьи волосы покрылись негаданным первым снегом. — Но!.. — Ему безразлично: носил ли ты воду старой карге или сношался со спящими лошадьми. Достаточно того, что ты прислуживал… им. Фэнг ещё раз оглянулся, проверяя, не слышит ли их кто, и провел рукою по своим обрезанным по плечи чёрным волосам. Ив-Ли-Хэ посмотрел на него молчаливо и пристально: словно желая разглядеть ту перемену, что пришла под цинковые белила с горьким дымом шаманских костров, и вдруг отшатнулся, непонимающе проговаривая: — Им? Так ты их теперь называешь? Этих диких, превративших нашу землю в пыль зверей?.. Когда они стали для тебя важнее родного дома? …Расшитый войлочный полог приоткрылся, и в юрту вошла сгорбленная, как разлогая ива, старушка. Фэнг услышал, как звякнули коралловые бусы на её шее, и развернулся к ней, покорно опуская голову. Наринэ прошла в центр юрты, ворча под нос никому не понятные проклятия, и уселась на расшитых коврах, обращаясь к китайцам на их языке: — Нечего стоять, как истуканы. Как пропоет петух, я захочу ужинать. Приготовьте всё для трапезы. Наринэ потянулась к расписному сундуку, доставая оттуда красную гадательную нить, и вдруг вся расправилась, точно сбросив с себя несколько десятков лет. Фэнг кивнул Ив-Ли-Хэ и проговорил: — Иди, ты слышал, что пожелала мудрая женщина. — А ты? — А я останусь здесь. Ив-Ли-Хэ нахмурился, не поняв, что означали эти слова, но, поймав на себе хищный взгляд старушки, побоялся что-то спросить и спешно покинул юрту. Фэнг, оставшись наедине с ведьмой, встретил её жгучие огнем глаза, и опустился на мягкие пёстрые ковры. Наринэ же склонила голову, дожидаясь, пока пробравшийся в юрту ветер умолкнет, и стала медленно распутывать отцовскую нить. — О чём хочет спросить змей в твоих глазах? — отозвалась она, лукаво улыбнувшись. — Тот мужчина, с чёрными косами и золотыми глазами, — Фэнг впервые заговорил на языке Степи, и Наринэ подняла глаза, отвлекаясь от гадания, — ты часто уходишь к нему. Кто он такой? — Золотоликий Бату? — старушка усмехнулась, принимаясь распутывать узлы, и прикрыла глаза. А после отозвалась загадкой — одной из тех, что хотел услышать мальчишка: — Через лета — десяти стран света владыка. — Научи меня, — Фэнг вдруг подался вперёд, касаясь подола её расшитого платья, и прижался к земле так низко-низко, как могут только шаманы, пытаясь разглядеть земляное волшебство мангусовых дочерей, — служить своему Повелителю. Наринэ рассмеялась, не ожидая вовсе увидеть столько пыла и жара в молодых серебристых глазах, и поддела пальцами белёсый подбородок, наблюдая, как льнёт к нему красная отцовская нить. — Зачем тебе? Он выбрал других. — У моего народа есть мудрость: «Не говори, если это не меняет тишину к лучшему». Рано или поздно твой Повелитель пресытится их пустыми разговорами, но я смогу разжечь его угасший огонь наново. Наринэ в задумчивости отпрянула, уткнувшись обратно в гадание, и стала пересчитывать одной ей ведомые волшебные знаки. Она снова сгорбилась, превращаясь в злонравную седую старуху, и замолчала, будто ей не было никакого дела до просьб безымянного в её глазах мальчишки. — Прошу, я хочу служить твоему Хану так же, как и ты. Наринэ запнулась, развязав последний узелок, и, оскалившись, мрачно рассмеялась. Её устами заговорили дьяволы и мангусы, но Фэнг услышал то, что хотел: — Будь по-твоему.