Mogo

— Что говорит твой народ, когда Великое Синее Небо гневается? Шелка Бату стелились по раскинутому войлоку морем. Огонь расцвечивал его вышитых золотых драконов, и он задумчиво усмехался, всматриваясь в священный поздний костёр. Фэнг отозвался несмело, но и этот вкрадчивый шелест пробудил в Бату грозы: — Что с громом и градом рождаются драконы. — И ты никогда не боялся их? Грозных и страшных небес луу? — Драконы живут в глазах моего Повелителя. Если и нужно бояться духов Верхнего мира — то только тех, что садятся на ваши плечи. Бату улыбнулся, отворачиваясь в сторону, и вновь обратился в один лишь слух, внимая рокоту моря внутри себя. …Он не знал, кто обучил Фэнга сладким речам. Кто обратил его в песнь, желание. Он слушал мальчишку вновь — захлёбываясь, утопая! — и знал: омут поглощал его с головой. Снова. …В юрте дымились можжевельные и сандаловые благовония, и огонь, мерно потрескивающий в дальних жаровнях, нагонял духоту. Клубы пара медленно вздымались над горячей водой, и Бату, украдкой наблюдая за Фэнгом, с непривычной боязнью для себя вдыхал терпкие и будоражащие тело запахи жасминовых и миндальных масел. …Он помнил, как Фэнг впервые показал ему белые соцветия жасмина: крохотные, едва распустившиеся, умытые росой. В Степи Бату не видел ничего подобного, а потому ещё долго хранил на подушках оставленную крохотную веточку. Он вдыхал запах дарованных летних цветов и пытался угадать, какова на ощупь краска, что на лице Фэнга. Вязкая или сухая? Сыплющаяся, будто песок или ложащаяся под пальцы маслом?.. Верно, растекающаяся, точно искусная арабская вязь… Бату выдохнул, прогоняя очередное наваждение, и развернулся, натыкаясь на разлитое марево чёрных шелков. …Фэнг был тонким, гибким, жавшимся к земле тростником. Вместо глаз у него полыхали рассыпанные серебряные звёзды, а на губах, верно, танцевали дияволы. Он умел петь тонкие, позабытые всеми песни, и рассказывать предания, что давно поглотила Земля. …Жасмины, принесённые им, пахли сладкой и разнузданной просьбой — так не пахла ни одна женщина. …И так не стелилась ни одна, бьющаяся подле него мёртвой, с выпученными глазами рыбой. Белёсые, объятые вьюгой, они походили на холодных фарфоровых кукол; прикоснись к таковым — сломаются. Фэнг же полнился неведомым зыбким трепетом и сводящим Бату с ума беспрекословным повиновением — один в один ковыль в Степи, целованный ветрами. От его касаний воскресали огни на далёких курганах и просыпалась кровь, замёрзшая после вечных зим. Краски с его лица нередко оседали на его тёмных шелках, и, присматриваясь к ним, Бату всё казалось, что их можно стереть так, руками. Касаясь глаз, скул, невидимых под белилами губ. …Бату невидяще всматривался в серебристые круги на воде и слышал, как сквозь дым и горький туман голос деда шептал ему снова: «Смерть».…А рядом стоял грузный, закованный в тысячелетний лёд Субэдэй. — Повелитель?.. Он поднял взгляд, без ошибки ныряя в обращённые к нему омуты рассыпанного неба, и вернулся в центр юрты, оседая в ворох подушек и шкур. Фэнг молчаливо подошёл к нему, покорно опустившись рядом, и поставил рядом цветную воду с плавающими в ней большими цветами. Это повторялось уже несколько лун: Фэнг омывал Бату руки, лицо. Рассказывал сказки и забавлял шутками. Но сегодня Бату впервые выпроводил всех: и Наринэ, и шаманов, и слуг, и остался с мальчишкой наедине. Сандаловое древо щекотало горячую смуглую кожу, и Бату чувствовал, как пела его кровь, не взирая ни на какие запреты. Не взирая ни на чьи слова. Синее Небо забрало у него давно: деда, отца. А Субэдэй… Сколько бы багатур не скалился, он никогда не пойдёт против воли своего Хана. Против воли Чингиса, в конце концов. …В прошлый раз Бату прогнал юношу, не в силах совладать со своим горьким, колющим нутро желанием, но сейчас только по-змеиному улыбнулся, отдаваясь воде и клубам дыма. — Что ты ещё умеешь? — раздался вдруг его голос. Фэнг с блеснувшим на мгновение страхом отшатнулся, наново опуская руки в тёплые воды, но через какое-то время снова коснулся висков Бату, едва заметно приподнимаясь. — Не так много, как люди вашего народа, Повелитель. Мне неведомо, как следует заботиться о лошадях и яках, и я не знаю, как снаряжать в переходы верблюдов и ставить юрты. В моём доме нас обучали письму и чтению, песням и далёким мудростям. А ещё — историям о далёких странах. Но некоторые из них вы уже слышали. Фэнг виновато улыбнулся, опуская серебро глаз вниз, и Бату, вдруг выловив из всего сонмища воспоминаний именно этот жест, встрепенулся. Это Фэнг встретил его в той пропахшей чернилами тёмной комнате!.. Это он опалил его тем самым роковым взглядом и пробудил его злых шипастых духов!.. …Руки Фэнга вытирали золотые крылья Бату, раскинувшиеся от узких глаз к самым волосам. Но Хан вдруг нетерпеливо перехватил тонкие пальцы и притянул их к себе, едва удержав у самых губ. …Вода лизнула смуглые ладони Бату и потекла ручьём прямо в широкие синие рукава. — Я слышал, что на твоей родине обучают не только этому. Это так? Фэнг хотел коснуться Бату ещё с того самого дня, когда ворвавшийся серп монгольского владычества показался ему чем-то спасительным. Тем единственным, что могло бы уберечь его от бесконечно холодных и вражьих рук Бо. Но сейчас — всё вдруг резко переменилось. Сейчас — Бату просил его об этом сам. И он с дрожью подался вперёд. — Так, мой Повелитель. Бату широко заулыбался, огладив желанное лицо, и лишь на мгновение засмотрелся, как краска плавилась под его голодными прикосновениями. Всё-таки — масляная. Всё-таки — вязкая. Покорная, как и сам Фэнг. — Я также слышал, что вас обучают искусству любви. Но не… Не обычному. Другому. Тебя обучали такому? Фэнг на мгновение застыл, точно враз позабыв все степные слова, и опасливо перевёл глаза на горячие золотые пальцы, что коснулись его подбородка и губ. Он думал не долго, а сомневался — и того меньше. И бессильно, жарко выдохнул, одарив Бату шёпотом: — Обучали, мой Хан.

***

…Бату не помнил, о чём шептал слепо Фэнг после. Впервые он коснулся его белёсых губ с незнанием, с шумом в ушах и неотступным проклятием деда: «Смерть!» Но Фэнг был мягок, как переспевшая груша, и приторен, точно арабская пахлава. Бату видел, как мешались в одно целое китайские белила и его золото, и чем глубже змеиный язык проникал в его нутро — тем меньше сопротивлялся назойливому зову Ясы. Когда он отстранился, Фэнг испустил сдавленный стон, и коснулся его закованной в шёлк груди. Бату провёл пальцами снова по едва прорезавшимся алым губам и улыбнулся. Его одолевала мрачная голодная радость. Он чувствовал: кровь его каменела, а дух уходил под землю. Вновь. — Смой, — прошептал Бату, не замечая, что шёпот его — давно могучий драконий рык, — свою краску с лица. Пальцы его в который раз огладили мокрое, поплывшее юношеское лицо, и налитые губы накрыли чужие сами. Горьким, заждавшимся поцелуем, от которого холодели и руки, и ноги. — …И возвращайся ко мне. Научи меня своей ядовитой китайской любви.