Mogo

Вечер пробирался в юрту закатным цветастым маревом. Снаружи доносилось ржание гарцующих коней и звуки веселья спешивших к кострам раскосых девчушек. Бату нетерпеливо прохаживался босиком по раскинутым коврам и кружил над огнём, точно змей близ запуганных мышек. Краем глаза он видел, как копошилась в тенях Наринэ, и как грозно смыкались её жёлтые зубы. Возле неё бегали запуганные до смерти китаянки, и разрисованные, точь-в-точь как девушки, худые пареньки. Бату резко оглянулся, когда полог в юрту отворился и внутрь вошла служанка с огромным кувшином, и зло сощурился. Не её он столько времени ожидал. Не поздней трапезы, не тонких песен. Ему было тошно смотреть на китайских наложниц — хотя, приведя бы кто широкобедрую меркитку или урянхайку, он, верно, хмыкнул бы так же, — но он упорно пытался прогнать это дикое чувство хотя бы ради того, чтобы жившая в нём отрава не расползалась по венам дальше. Пытался, и всё же знал: это — бесполезно. …На стол подавали баранину, рис, лепёшки из проса. Бату впился тяжёлым взглядом в полнившийся яствами стол и хотел было приказать уже Наринэ, чтобы сыскала ему конину — не важно где! Хоть на другом конце мира! Но у порога вдруг зашелестели тёмные, покрывшиеся пылью шелка, и Бату забыл напрочь, что был ещё мгновение назад чем-то, кажись, недоволен. Хвала Небу. Фэнг вошёл в юрту неторопливо, но уверенно, и сразу же пересёкся глазами с Бату, ни на мгновение не опуская голову. Чингизид не удержал довольной сытой усмешки и кивнул поймавшей его взгляд хохочущей Наринэ. Научила-таки, проклятущая ведьма! Бату взметнул подолы своего расшитого зелёного халата и нетерпеливо уселся, указывая парнишке на место напротив себя. …Фэнг давно стал больше, чем просто прислугой. Он по-прежнему околачивался подле Наринэ — возможно, это было не самым лучшим решением Бату, но просьбами старой карги он старался не пренебрегать никогда; а та, словно дикая, вцепилась в Фэнга намертво, как назло! — но по вечерам, а иногда и днём, приходил к Бату, скрашивая его скуку разговорами. Эти беседы всегда затягивались до поздней ночи, и Бату, когда уходили служки, засыпала Наринэ и огонь в юрте почти гас — с заходившимся сердцем всматривался в тонкого юношу, забывая напрочь всё: их разговоры, их загадки, вопросы, оставшиеся без ответов, и, даже, казалось, самого себя. В такие моменты мир вокруг него сокращался до белёсых тонких пальцев у его рук и укромного шёпота, неизменно боявшемуся, что их потревожат. Растворявшемуся в тиши, после скорой полуночи… …Но сейчас Фэнг был рядом, здесь, грел руки о принесённые золотые пиалы и едва заметно тонко по-змеиному улыбался. Он тоже знал, что давно для Бату — особенный. Наринэ не обманула его. — Что это? Бату вытянул шею, заглядывая на дно пиалы, и едва заметно приподнял уголки губ. Он старался как можно усердней скрыть своё рвущееся наружу любопытство и благодушие, пришедшее вместе с Фэнгом, но как всегда — лишь несдержанно ерзал, точно мальчишка в преддверии какого-то праздника. Фэнг же напротив — улыбался широко и тепло, словно десять взошедших солнц над своим Великим Ханом. — Улун, сорт чая, мой Повелитель. Напиток, широко распространённый на моей родине. Мы пьём его для того, чтобы пища казалась вкуснее, а усталость, накопленная за весь день, исчезала. Бату недоверчиво приподнял брови и уселся поудобнее, подобрав под себя ноги. — Как обычная зелёная вода может унять боль натруженного тела? — Не тела, — Фэнг взял в руки пиалу и с опущенной головой протянул её чингизиду, — но головы. Мудрая женщина Наринэ сказывала мне, что ваш народ пьёт перебродившее молоко для того, чтобы унять буйные мысли; мы же — вкушаем чаи. Бату задумчиво вглядывался в прозрачную цветастую воду, словно не понимая, что с той надлежит делать, а потом запоздало, но снисходительно по-доброму поправил: — Сбитое, — он отобрал пиалу из рук парнишки, и поморщился от горячего пара, ударившего ему прямо в лицо, — сбитое молоко. Фэнг кивнул едва заметно, смутившись своей ошибке, и стал наблюдать, как непривычно морщится монгол, привыкая к незнакомому запаху и вкусу. — И это всё? — усмехнулся Бату. — Горькая, но пахучая бурлящая вода? — Улун нужно пить неспешно, дать ему время остыть. Дождаться, пока закрытые зелёные листья распустятся, а лепестки цветов поднимутся вверх. Видите? — Фэнг указал на свою пиалу — в той под самой кромкой плавали прозрачные, отдавшие свой сок и запах, листья. — Вдыхайте запах. Пейте отвар. Возможно, первое время улун будет пьянить вас так же, как и… ваше сбитое молоко. Бату усмехнулся, ничего не ответив, и сделал ещё несколько глотков, лишь потом отставив пиалу в сторону. «Забавно», — кружилось у него в голове, пока он разрезал баранину и протягивал её Фэнгу. Мальчишка уже знал — еду, которую вручает хозяин юрты, надлежало съесть полностью. «Улун будет пьянить вас так же, как и молоко». Раньше он мог… пить только с Субэдэем. Реже — с Джэбэ. С кем-то родным и близким, но вовсе не с тем, имя которого несколько лун назад он-то и помнил едва-едва!.. «Забавно», — Бату усмехнулся снова и принялся за еду. — Парнишка вроде тебя сказывал мне, что у вас есть легенда о карпе, превратившемся в Дракона. Что это ещё за небылица такая? — он звонко рассмеялся. — Разве может ничтожная рыбёшка стать могучим Драконом? …Фэнг поднял взор, встречая пытливые глаза Бату, и улыбнулся лукаво, точно пытаясь уйти от колючего вопроса. Наринэ рассказывала ему, что их драконы — монгольские, свирепые — опоясывали всё вокруг. Когда они сражались между собою — шла гроза, а когда переставали — показывалась радуга. «Гром — это когда луу сердится», — так говорила ведьма, и Фэнг, неизвестно чего боясь больше: её злонравного рта или бушующей грозы снаружи — невольно верил тому безоговорочно. Потому, когда Хан спросил его с вызовом, с желанием уличить в чём-то и, будто, прогнать, Фэнг знал, что следует ответить. Наринэ уже научила его этой хитрости. — Замечали, как часто ныне гневается Великое Синее Небо? Бату удивлённо моргнул. Его явно озадачил вопрос, прозвучавший из уст юноши. — Ну и? — отвечать на него Хан смысла не видел. Гораздо охотнее он бы попытался вспомнить, когда видел далёкое и родное горячее солнце. — Мой народ действительно верит, что тот, кто преодолеет течение, камни и запруды, будет обращён в дракона. Но он также верит, что люди могут жить и без этих могучих существ. Бату вытянул голову — один в один беркут, готовый пуститься в погоню — и сверкнул враз округлившимися тёмными глазами. — Что это значит? — резко сорвалось с его губ. Фэнг едва слышно рассмеялся, точно разгоняя все собравшиеся грозы вокруг Бату, и поспешил заверить того: — Мой Повелитель! — он склонил голову в покорном и молящем о прощении жесте. — Старые мужи в наших краях, что не утратили ясный взор и прыткость ума, уходят далеко-далеко в Лунные горы. Они доживают свой век среди снежных пиков и смотрят на звёзды, изучая небо. Я слышал, что у вас есть слово… «Зархай», кажется. — Зурхай. Фэнг покорно опустил плечи. Ошибки — не только эти — ему прощались поразительно легко. Было ли это благословением Наринэ?.. Оставалось только гадать. — Ушедших в горы старцев, достигших, верно, самого Неба, вы называете… «зурхачами». Именно они однажды и поведали нам, что во Вселенной есть года: с драконами или без. Бату наконец-то спокойно опустился обратно на свои пушистые ковры — в порыве возмущения он даже не заметил, как подался вперёд, приподнимаясь и ощериваясь, точно самый настоящий разозлённый зверь, — и едва заметно склонил голову, всем своим видом увлёкшись началом рассказа. — Ваш народ верит, что, когда гремит гром — сражаются драконы. Наши же старцы говорят, что, если драконов много, в тот год гром гремит редко. А если мало — часто. Бату невольно улыбнулся. Снова. Мальчишка словно знал наперёд, о чём он спросит и что захочет услышать. Шуршащие легенды и сказания из уст Фэнга превращались в одно бесконечное удовольствие, и Бату забывался, теряя нить времени. — Почему? — Мне говорили, если драконов лун много — небо остается сухим. Каждый из них надеется на другого, что тот — закричит, рыкнет, сделает всё сам за остальных. Так думает каждый… каждый из луу, и потому гром гремит редко. Но если же живёт в Небе всего один Дракон, то надеяться ему не на кого, и он кричит сам, не утихая. Оттого и бушуют в Среднем мире грозы. Бату продолжал молчать, сжимая в руках простую лепёшку из проса, но лицо его полнилось тёплым огнём и благодушием. …Так и не найдя, что ответить мальчишке, он погрузился наконец-то в еду, отчего-то казавшуюся теперь в разы вкуснее, и Фэнг, не долго раздумывая, последовал его примеру. Некоторое время они просто ели, не прерываясь ни на что и не поднимая взглядов, и лишь через какое-то время белёсый мальчишка улыбнулся снова, доев свою баранину. Помня о словах Наринэ. — Оббив свою чешую о прибрежные воды и камни, карп, верно, сможет превратиться в дракона. Но сейчас в Великом Синем Небе летает только один Владыка. Бату неотрывно глядел в серебристые раскосые глаза и понимал, что… Фэнг был прав. …Под его ладонями всё ещё клубился пахучий цветочный улун, и он чувствовал, как хмелел от него вернее, чем от всякого креплённого пойла. Он лукаво переспросил: — Один? Фэнг ответил незамедлительно: — Единственный.