Mogo

Саврасый Субэдэя недовольно храпел. Он рыл копытами рыхлую землю и раздражённо мотал головой в разные стороны. Багатур гладил его морду широкими ладонями и бормотал под нос себе неразборчивые бессмыслицы. Утро едва-едва показалось за недосягаемым горизонтом — пасмурное, тяжёлое, как и сотня предшествующих ему рассветов, однако пока ещё — спокойное. Надолго ли?.. Бату вылетел на своём вороном из-за бугристого холма и бешено сверкнул тёмными глазами. Субэдэй учуял запах жасминов, что пробрался под драгоценные одежды его Хана, и раздражённо сморщил нос. — Что это всё значит? — вопросы из уст Бату летели шипящими стрелами. — Зачем ты вытащил меня в такую рань? Субэдэй смерил воспитанника одним из тех самых взглядов, от которых заходились дрожью руки, и молчаливо вынул из ножен грубую кривую саблю. Он вставил её в землю и неспешно отошёл в сторону. Сам багатур свою сталь обнажать не спешил — лишь угрюмо пробасил: — Бери. Бату недоверчиво притих, отходя от своего жеребца, и, сощурив раскосые глаза, с сомнением переспросил: — Что? — Я сказал: бери. Субэдэй принялся расхаживать из стороны в сторону, стаптывая под ногами траву и обходя мокрые камни, а Бату, вдруг заметив, как на лице старика заиграли желваки, интуитивно отшатнулся в сторону — Субэдэй не шутил. — …И молись Хормусте-тэнгри, чтобы я не проломил твою пустую и недалёкую голову прямо тут же. …Бату едва успел отскочить в сторону и бешено оглянулся назад. Туда, где ещё несколько мгновений назад стоял сам, но ныне же — свистел ветер от раскроенного лезвием надвое неба. Выгнутая сталь в руках Субэдэя налилась кровью, и Бату вспомнил наново, с какой жаждой и остервенением полководец отсекал вражьи головы в рокочущих хвалебных битвах. — Сражайся. Субэдэй застыл на своём месте неподвижно, напрягшись — точно свирепый кот, готовящийся к прыжку. Бату же, опешивший и беспомощный, двинулся змеёй к рыхлой земле, в которой зияла ржавая рукоять его оружия, и едва было успел перехватить в руку саблю, когда огромная тень багатура настигла его, нависая неминуемой гибелью. Он вынырнул из-под почти что сковавших его кровавых объятий лишь чудом и впервые скрестил сталь со злобой наставника, не выдерживая, впрочем, его безумного натиска. — Что ты себе?.. Субэдэй злобно оскалился, свирепо и шумно выдохнув, — один в один его фыркающий сегодня саврасый, — и с нескрываемым удовольствием прошёлся кулаком по смуглому лицу Хана. Дрожь коснулась его пальцев радостно, и он широко, грязно ухмыльнулся. Как давно он об этом мечтал!.. Грудь Бату запылала огнём, а дыхание спёрло так, что, казалось, там и осядет, где-то в животе тяжёлым камнем. Перед его глазами проплыла разом вся Великая Степь, и он, не веря, что демоны овладели его наставником, отшатнулся назад, касаясь выступившей по углам губ крови. Он зацепился неверяще за холодный зрячий глаз Субэдэя и прошипел: — Ты — покойник. — Что ты себе позволяешь? — Субэдэй мрачно двинулся вперёд, и Бату судорожно попятился назад. …Кривое железо Субэдэя разрезало всё, так ему говорили. Плоть, кости, молодых, стариков. Он творил их — ушедшие в историю священные войны, и стоял на зареве новых — уготованных богами великих свершений… Рыча, Бату чувствовал, как задыхался от своей беспомощности: здесь не спасали его ядовитые речи, как и ничего не значили его серебристые перья цапли. Субэдэй — широкий, необъятный, рвано дышащий и безумный, точно учуявший кровь зверь — походил в равной степени и на двенадцатиголового мангуса, и на вышедшего на охоту снежного барса. …За его спиной Бату видел грозного и свирепого Сульдэ, и чем ближе подходил багатур, тем сильнее видение выбивало из него всё: дух, сопротивление, веру. — Ты думаешь, раз к тебе не дотягивается могучая рука Покорителя Вселенной, то ты волен творить всё, что тебе вздумается? — Да если бы он только увидел, что ты творишь!.. — Если бы он только увидел, с каким усердием ты нарушаешь всё, о чём говорит Великая Яса, то отсёк бы голову тебе собственноручно, а не проводил бы нравоучительные беседы. — Беседы?! Будь у Бату меньше гордости — крик бы его долетел до раскинувшихся юрт последних арбанов. Но так — лишь раздался отравленным драконьим рыком. Он выбросил из рук ненавистную саблю и с яростью кинулся к багатуру. — Да о каких беседах ты вообще можешь говорить со мной? Ты! Ты, что ни днём, ни ночью лишним словом со мной не обмолвился! Ты, который откидывал меня, точно слепого котёнка! Не смей мне даже говорить сейчас о том, что я в чём-то повинен! Лицо Бату дрожало от злобы, смешанной с проступившей наконец затаённой обидой, и он, задыхаясь от собственных эмоций и подступившей крови, растерянно отвернулся к молчаливым свинцовым тучам. Субэдэй слышал, как Бату кашлял и сплёвывал терпкую кровь, и в его голове призраком пронёсся детский, залитый далёким солнцем, восторженный голос Хана: «— Ну и рога-а-а! А она точно не боднёт? Ты ведь защитишь меня, правда?» Субэдэй спрятал свою сталь и устало выдохнул — всё чаще ему казалось, что у него не осталось сил ни на что; не то что на воспитание Бату. — Ты думаешь не о том, о чём следует будущему джихангиру. Разве я не предупреждал тебя? Если понадобится — я выжгу Ясу у тебя на спине и втопчу в землю каждого разрисованного урода, что согревает твоё тело. Не думай раз ты — сын Джучи и внук Тэмучжина, мужеложство сойдёт тебе с рук. Бату смотрел в заплывший туманом горизонт и, казалось, не слышал ничего вокруг. С подступившим к горлу колючим комом он вспоминал всё, за что так отчаянно пытался ухватиться, и всех, чьи останки давно поглотила Земля. …И Субэдэя, чью руку в детстве так трепетно обхватывал двумя ладошками. И которого ненавидел теперь так, как ни одного вражьего воина. …Без которого не мыслил ни себя, ни своего будущего — неизменно туманного без его грузного и родного старого плеча. Бату зябко содрогнулся, точно враз отбросив всё на свете — всё-всё, даже то, о чём так горько думал только что, — и отозвался так, что с него разом вышел весь дух и сила: — Мне плевать, — он развернулся, обнажая залитые кровью зубы, и холодно, безжизненно рассмеялся: достаточно вымученно и горько, чтобы Субэдэй наконец-то почувствовал хоть какой-то укор совести, — плевать на твоих кипчакских шлюх. На китайских, меркитских — на всех них плевать. Ты учил меня думать, сражаться и обманывать, но, когда нужен был мне больше всего — просто отгородился, обратившись неприступным каменем. Что ж, пускай так; я попытаю удачу в других руках. Субэдэй ничего не ответил — только молчаливо покрепче стиснул зубы. Бату же ещё раз окинул его долгим взглядом — запёкшимся, детским, таким преданным и покинутым, что к горлу Субэдэя невольно подкатила тошнота — и вскочил на своего жеребца, умчавшись в сторону спавших юрт. Субэдэй ещё долго смотрел ему вослед: как развевались синие небесные шелка, как трепетала грива храпящего вороного, как тамариск и жасмин обнимали чёрные драконьи волосы… А потом отвернулся и подошёл к своему саврасому. Всё это проскочило мимо него так же, как отданная войне жизнь: достаточно длинная для багатура, но мимолётная для самого Бату. Возможно, в чём-то мальчишка был прав. Как бы он ни старался, Субэдэй всё же упустил тот момент, когда из капризного маленького ребёнка Бату вырос в ощерившегося недолюбленного юношу, которого нельзя было ни упрекнуть, ни разуверить в его надуманном одиночестве. …Который давно стал одним из Ханов. Его Ханом. Упустил… или же просто отвернулся тогда, когда делать того не стоило. …Субэдэй вспомнил Джэбэ, взявшего Бату под своё командование во время отъезда в столицу, и побелел. Видит Небо, если он скормит его бестолковую голову псам, это будет оправданным убийством! После такого можно будет выпить даже несколько стаканов хордзы!.. …А потом вернуться в разлогую ханскую юрту и выкинуть к китайским стенам всех разрисованных и неразрисованных шлюх. И не только их.