Mogo

— Ну же, давай! — Хватай его! — Слева!.. — Дзе, дзе! Славно! Бату подскочил, как только на землю рухнул обессиленный джигит, и довольно засвистел, подхватывая веселье загоревшейся зрелищем шумной толпы. К поверженному мальчишке подбежали его друзья, помогая подняться, а Бату подозвал к себе его запыхавшегося соперника. Тот блеснул раскосыми горящими глазами и покорно подошёл к Хану. Победа пьянила его голову так же, как и айрак, и он шумно дышал, плохо скрывая радость. — Как твоё имя? — громко спросил Бату, заставляя утихнуть разошедшихся зевак. — Баяр, мой Повелитель. — Баяр? Бату усмехнулся, пробуя имя джигита на зубах, и осмотрел его так, словно в кэшик хотел брать, не иначе. По вискам юноши стекал пот, а грудь его — тяжело вздымалась. Бату отметил его широкие, покрытые бронзой плечи, а потом одобрительно склонил голову, произнеся: — Быть тебе сотником, Баяр. А теперь — ступай. Все остальные — тоже, прочь! Бату крикнул, обняв змеиным кольцом столпившихся храбрецов, и стремительно ринулся прочь. …Баяр чем-то напомнил Бату Субэдэя. Широкоплечий, полногрудый, крепкий, как скала… Только, в отличие от багатура, горяч, как застывшее степное солнце, и молод, как разомлевший скальной кот. …Бату недобро ощерился, недовольный, что это вообще его как-то задело, и нырнул под сень юрты. За ним шёл, похабно посмеиваясь над чьими-то шутками, Джэбэ и десяток-второй тархаудов, что живо обсуждали минувшую забаву. В юрте сновали разодетые в цветастые шелка девушки — китаянки, в большинстве своём, были набелены и нарумянены, с собранными в пучки волосами и скромными украшениями в ушах — и кое-где — пареньки. Бату заметил, что Наринэ болтала о чём-то с одним из них, и внезапно понял, что это был тот самый юноша, которого она выцепила себе в ночь их прибытия. Бату попытался вспомнить его имя, но перед глазами вдруг всплыл мрачный и рокочущий Субэдэй, и он злостно фыркнул, в который раз поминая багатура ненавистно. …Субэдэй никогда не разделял их позднего веселья. Для него, как обычно, предпочтительней была компания своих луноликих девиц (или, что будет во сто крат вернее, лошадей), нежели гуляния, растягиваемые до утра под сводом ханской юрты. Бату не мог упрекать багатура в этом, но ничего не мешало ему злиться на того с завидным усердием. Субэдэй избегал его — в наказание ли? назирание? — и Бату чувствовал, что мрачнел оттого с каждым днём всё сильнее и сильнее. Теряя интерес ко всему, где не было холодного взгляда наставника. Наринэ подошла к Бату со спины, внимательно наблюдая за тем, на свои ли места рассаживаются воины, и шепнула: — Пускай остаются или уходят? — старушка скосила глаза и кивнула в сторону слуг. — Пускай, — нехотя отозвался Бату, и Наринэ поспешила скрыться, точно её и не было. В большей мере Бату было безразлично: останутся те или уйдут, и он стал молчаливо разрезать мясо на огромные ломти, вручая слугам. Дабы те разносили угощение всем, кому было велено. — …Если бы он не вырвался тогда вперёд, ещё неизвестно, за кем бы была победа! — Это очевидно: победа всегда достаётся храбрым! — Но разве они оба не были храбрецами? — Верно, у кого-то была просто посвежее голова! Раздался дружный заливистый гогот, и Бату невольно улыбнулся сам. Ему не хотелось вдаваться в пылающие вокруг разговоры, но неуёмный интерес и настороженный глаз так и прохаживались то по одному, то по другому кичившемуся перед ним воину. Бату знал: каждый из них хотел сыскать славу головокружительней той, которой уже мог похвастаться. Каждый желал получить похвалу, одобрение самого Хана. За свои поступки, метко сказанные слова — так ли важно за что, когда тебя касается благодатное золото Владыки?.. — …Небо подсказывает мне, что Субэдэй тебя не похвалит. Когда хмельные и уставшие после долгого дня воины стали расходиться, Джэбэ подошёл к Бату и окинул смеющимся взглядом толпившихся за его спиной худых китайцев. За ними прятались, перешептываясь, улыбчивые наложницы, и Джэбэ то и дело спотыкался глазами то об одну, то о вторую разрисованную девчушку. Он показательно тяжко выдохнул, не скрывая вовсе своих желаний, и уже было кивнул Бату, намереваясь уходить — в последнее время Хан не любил заводить разговоры о старом наставнике, потому ответа дожидаться от него было всё равно, что скрывать правду от шаманов. Бессмысленно. — Что, и не возьмёшь не одну? Бату лукаво усмехнулся, склонив голову. Он понимал, о чём говорил нойон: о поздних забавах, очередных спешных решениях, сплочённых возле себя мальчишках, в конце концов. Понимал, но не придавал тому никакого значения. Джэбэ хмыкнул. С некоторых пор Бату стал невероятно проницателен. — Разве они не принадлежат тебе? — хитро ответил вопросом на вопрос нойон. — Верно. Но считай, что я необычайно щедр сегодня. Джэбэ сыто улыбнулся и обернулся к девушкам, осматривая пристально каждую. Бату определённо забрал себе лучших из тех, что были в столице: кроткие, миниатюрные, верно, гибкие, как кошки, и с пронзительными голосками, что достают до самой луны… Он не выдержал и голодно спросил: — А можно мне троих? Бату хотелось кивнуть с облегчением: «Хоть всех», но вслух он отрезал короткое: — Двоих и не больше. — Действительно щедрый Владыка! Джэбэ рассмеялся, впрочем, ни капли не лукавя под накрывшим его голову питьём, и схватил за руки двух улыбчивых красавиц, уводя за собой. Бату велел Наринэ прибраться и подкинуть поленьев в лениво теплящийся костёр. Сон ещё не тревожил его голову, и он задумчиво усмехался, вспоминая слова тархаудов. — Как ты думаешь, что такое храбрость? Бату поднял взгляд на подошедшего в очередной раз юношу, что убирал пиалы с широкого стола, и упёрся локтем в подушку, явно забавляясь ожиданием, повисшим в воздухе. — Повелитель? — непонимающе переспросил тот, словно не до конца веря, что вопрос был задан именно ему. Бату несдержанно рассмеялся и язвительно проговорил: — Да, я говорю с тобой. Или у тебя не найдётся, что ответить тому, кто обнимает могучим крылом Вселенную? — Храбрость? Юноша задумчиво качнул головой, опустив глаза. Он заламывал пальцы, вспоминая о чём-то, и было заметно, как сильно его окутало ледяное нешуточное волнение. Бату улыбался шире, видя его струящийся под кожей страх, и едва заметно нетерпеливо ерзал. — Наши старцы говорят, что храбрость не всегда может быть совершенной. Бату резко опустил уголки губ — растеряв враз всё своё пьяное ночное веселье — и недовольно ощерился. — Что это значит? — У моего народа есть притча. Мальчишка тонко незатейливо улыбнулся — Бату впервые видел, чтобы робевшие сперва перед ним слуги настолько легко приходили в себя — и неторопливо начал, расценив молчание Хана как благоприятный знак: — Как-то к одному мудрецу, жившему на окраине селения, пришёл молодой воин. Он был статен, силён, ратовал на охоте и не боялся ни зверя, ни человека. Смеясь, он упрекнул старика, высокомерно заявив: «Чего стоит твоя жизнь, когда ты — дряхлый, как старый пень, а ученики твои — слабы и боязливы, точно полевые зайцы? В вас нет храбрости, а научить ей — нельзя!» На что старик спокойно спросил у воина: «Ты умеешь стрелять?» — «Умею, смотри!» И он натянул лук, выстрелив три раза подряд. Да так ловко, что вторая стрела догнала первую, а третья попала во вторую. «Ты искусный стрелок», — без какого-либо лукавства произнес мудрец, — и всё же, это не совершенное искусство, и храбрость твоя — не совершенная». — «Докажи, иначе поплатишься жизнью за свои слова!» — «Пойдём со мной, я покажу тебе разницу. Ты узнаешь, что такое совершенство без искусства». И мудрец привёл воина на край пропасти, дно которой невозможно было разглядеть — столь глубока она была! Он встал на самом краю — пятки его повисли в воздухе — и подозвал к себе опешившего храбреца. «Встань рядом со мной», — попросил старик. Но воин лишь взглянул за край, побледнел и упал на землю, покрывшись потом. «Видишь ли, — улыбнулся мудрец, — настоящий воин не меняется от того, глядит ли он на синее небо или смотрит вниз на отвесные склоны обрыва. Встречает ли он демонов, выползших из самого ада, или беседует с добрыми духами. А ты жмуришься от страха, словно маленькое дитя». …Бату не заметил, как огонь в юрте медленно переполз на звериные шкуры и лизнул его ноги поздним теплом. Пока мальчишка говорил, Наринэ раздала последние приказы и со стола убрали молоко и кумыс, а взамен принесли виноград, добытый за поросшими мхом китайскими стенами. — Опасность — не в пропасти, — задумчиво протянул Бату, дотягиваясь пальцами к редким даже на его столе ягодам. Мальчишка покорно опустил голову, готовый было уже вернуться к своим обязанностям, и светло напоследок молвил: — Верно, мой Хан, она — в человеческих сердцах. Бату перевёл золото глаз на китайца и со змеиной, но спокойной улыбкой вопросил: — Как тебя зовут? — Фэнг, Повелитель. Бату промолчал, не решаясь проговаривать его имя вслух так же, как имя новоиспечённого накануне сотника, и вместо того, чтобы отослать юношу, кивнул тому на ковёр перед собой, поясняя: — Садись. Ты знаешь много таких историй? — Достаточно, чтобы мой Хан не заскучал, если пожелает услышать их. …Бату улыбнулся вновь. Время давно перекатило за полночь: он видел то по уставшей, почти что сопящей Наринэ, и по догорающему хворосту в костре. Снаружи доносилось тихое стрекотание неизвестных Бату насекомых, а юрта полнилась спокойствием, что окутывало её только в преддверии крадущихся к сердцу Хана волшебных снов. Бату протянул Фэнгу стоявший в пиале зеленоватый виноград, и на его едва не сорвавшийся неловкий отказ быстро отрезал: — От того, что даёт хозяин юрты — не стоит отказываться. Это считается оскорблением. — Простите, Повелитель. Юноша опасливо дёрнулся — Наринэ рассказывала ему, что Бату-хан был терпеливым и милостивым, но слышать и знать — вещи на деле разные. Однако Владыка действительно лишь покачал устало головой, словно проговаривая: «Незачем», а потом расплылся доверчивым золотом, обратившись в один лишь слух: — Расскажи мне что-то ещё, пока мой разум не коснулся облаков.