3.
17 июля 2018 г., 22:55
Ваня раскладывает распечатки перед собой, тасует листы в другом порядке, убирает лишнее. Можно, конечно, приставить к Рудбою официальную наружку, но головняков не оберешься потом. И, если от Замая Светло как-то да отбрехается, то Славка точно с живого не слезет. Да и нахуя наружка? И так все яснее ясного: у Рудбоя появилась новая пассия. Судя по тому, что Евстигнеев теперь мотается в “Кулек” чаще, чем к себе и Ване домой вместе взятыми, студенточка. Наверняка красивая и юная. И тупая. Раз мечтает стать актрисой.
Не то чтобы Светло не ждал такого финала, но... На душе погано. На телефоне – десяток пропущенных и «буду после восьми».
На стол запрыгивает Гриша, сгребает лапой листы и начинает их закапывать. Хорошо, хоть не надувает лужу.
– Эй! – Ваня пытается согнать кота со стола, но тот шипит и угрожающе машет лапой, а потом падает на спинку и выставляет мохнатый мягкий животик. – Это против правил! Я тут работаю вообще-то.
Гриша вытягивается в пушистую длинную сосисочку, сладко зевает, но смотрит при этом как-то уж слишком насмешливо. Словно знает, что вместо “работы” Светло сидит и страдает по Рудбою. Вот как всегда: когда надо помочь дело раскрыть, так у Гриши лапки и вот это вот все, а как поиздеваться – так сразу в самого умного и проницательного кота в мире превращается. Ваня тяжело вздыхает и сдается: запускает пальцы в густой мех на пузе, перебирает шерстку. Громкое мурчание не приносит привычного спокойствия. Наоборот. Теперь Светло приходится думать еще и о том, что Гришу-то тоже… предали. Евстигнеев, мудила, втерся им обоим в доверие, приучил к хорошей вкусной еде и своему настырному вниманию, даже ключ от дома получил пару недель назад, а теперь вот нашел себе кого-то. Ваня не удивится, если у актрисульки еще и собачка имеется, какая-нибудь мелкая и гавкучая. И скоро Рудбой будет ей таскать элитный корм в двадцатикилограммовых мешках, а не Гришеньке. Становится совсем хуево. За кота почему-то обидно даже сильней, чем за себя.
Светло ставит переноску с Гришей на коврик у двери и прислушивается. Из квартиры доносится музыка и звуки выстрелов. Ваня опять думает о том, что входная дверь херовая, тонкая, давно пора уже поменять, но руки как-то не доходят. То бабок лишних не оказывается, то возможности на время установки с работы вырваться. Да и похуй. Все равно дома у него особо нечем поживиться. Кроме дорогущих рудбоевских шмоток и гаджетов. И его же подарков. Которых тоже не жалко.
Из переноски доносится недовольное ворчание, и Ваня все же тянется за ключами. Не будут же они тут всю ночь тусить, и так уже двенадцатый час.
Все звуки смолкают, как только Светло переступает порог и выпускает Гришу. Рудбой появляется в прихожей через минуту, потягиваясь и светя голым торсом. Ваня старается не смотреть.
– Вы долго. Чего не написал, я бы вас забрал? – Евстигнеев подходит ближе, пытается поцеловать, но Ваня уворачивается, идет в комнату, на ходу стягивая свитер. – Ты чего?
– Не сахарные, на общественном транспорте добрались.
Гриша не согласен, он возмущенно мявчит, и Рудбой подхватывает его на руки.
– Не скажешь, кто твоего хозяина покусал, а? И надо тебе какую-нибудь умную приблуду подарить. Наверняка же есть умные часы для умных котиков, а? Будешь мне звонить, когда вас забирать с работы пора.
Светло звереет неожиданно сам для себя. Он вырывает Гришу у Рудбоя из рук, прижимает к груди и отходит на другой конец комнаты.
– Не надо ему нихуя дарить! Это не твой кот. И не твой дом.
Евстигнеев подбирается, весь намек на доброжелательность слетает с него за какие-то секунды, и Ваня вот сейчас очень отчетливо вспоминает, что перед ним - Охра, который не просто так правая рука Оксимирона. Напротив сейчас стоит опасный человек с холодным взглядом и десятком недоказанных преступлений, а не придурковатый и навязчивый бойфренд.
– Ну и хули ты бесишься опять? – Рудбой одним движением оказывается совсем рядом, аккуратно отбирает Гришу и опускает его на пол. Еще и под мохнатый зад подпихивает, мол, пиздуй отсюда, пока родители ссорятся.
– Может, я мечтаю после работы побыть дома в одиночестве? Не приходило в голову, что, если я не отвечаю, то потому, что не хочу тебя видеть?
– Ты сам мне дал ключи! – Евстигнеев нависает сверху, больно тычет своими длиннющими пальцами Светло в грудь и, блядь… Ваня как-то разом тупеет. Потому что от Рудбоя прет агрессией, злостью, он сейчас весь из себя такой грозный и крутой, что, кажется, температура воздуха в комнате резко подскакивает. Хочется просто прижаться поближе, схватить за крепкий зад, полезть с поцелуями. Светло сразу вспоминает, что вчера он был слишком уставший после работы для траха. И позавчера. И… всю неделю? Только повозились в койке с утра еще в понедельник и все, что ли? Неудивительно, что Евстигнеев подцепил себе молоденькую девочку, всегда готовую и наверняка без уебищной работы, сжирающей все время. Еще бы не подцепил.
Мысли об актрисульке сразу скатывают настроение с отметки «хочу ебаться» на отметку «оторвать Рудбою хер, сжечь “Кулек” и сесть поплакать».
– Я дал тебе ключи, чтобы ты перестал взламывать мой замок, а не чтобы ты сюда переселился.
– Ванечка. – Светло и самому неприятно слышать свой резкий тон, а Евстигнеев и вовсе скисает, говорит расстроенно. – Ты чего? Все же заебись было.
Желание отмахнуться и все замять такое сильное, что Ваня почти на него ведется, но задетое самолюбие свербит. Третью неделю подряд почти каждый день Евстигнеев мотается в Институт культуры, торчит там по несколько часов, не берет трубку (да, Светло проверял), выкручивается и юлит. То, что его босс планирует какому-нибудь конкуренту башку снести, – не скрывает, а вот где и почему он проводит почти целый день – да. Не раз и не два Ваня пытался вывести Рудбоя на разговор, но тот врал, рассказывал какие-то небылицы и придумывал темные делишки, которыми последний месяц он нихуя не занимался. Мафиози, блядь.
Обида захлестывает с новой силой, Светло заставляет себя в красках представить красивую девочку и как Евстигнеев зажимает ее по аудиториям и угощает кофе с пироженками. Он идет в коридор за рюкзаком, вытаскивает свои распечатки и возвращается в комнату.
Хмурый Рудбой стоит, скрестив руки на груди и поджав губы, и Ваня чуть ли не облизывается. Красивый, сука. Нужная бумажка все никак не отыскивается, листы сыпятся, и Светло психует все сильнее. И потом, неожиданно даже для себя самого, швыряет в Евстигнеева всю стопку.
– Было. Пока ты не начал мне пиздеть и таскаться за всякими актрисками.
– Ты охуел? – У Рудбоя ходят желваки и глаза горят дурным блеском. В голове у Вани мелькает восторженная мыслишка, что сейчас они сцепятся в настоящей драке, но Евстигнеев, шумно выдохнув, приседает и начинает собирать рассыпанные листочки. Он вчитывается в один, хмурится еще сильнее, так, что глубокая складка собирается между бровей. – Ты за мной следил?
– Конечно, я за тобой следил. Ты преступник. А я, вообще-то, все еще работаю в органах. – Звучит так себе, если честно. Потому что следить за подозреваемым – это ничего, а вот за мужиком, с которым спишь… хуета какая-то. Но признаваться Светло не собирается.
– Анна Георгиевна не актриска, она с кафедры режиссуры. – Евстигнеев неожиданно заливается густым румянцем. Так, что обычно почти незаметные веснушки на носу становятся видны.
– Анна? Георгиевна? Режиссура? – Ваня выплевывает из себя слова с трудом. Правый висок начинает ломить. – Это, конечно же, все меняет.
– Я хотел тебе сказать. – Впервые за вечер Рудбой звучит по-настоящему виноватым. – Но… ты и так расстраиваешься, что я не очень… мафиозный мафиози.
– Я не… – От возмущения Светло даже теряет дар речи. Что за хуйня? Он не расстраивается! Он борется с преступностью вообще-то! – И при чем тут это?
– Она помогает мне восстановиться. На третий курс. С сентября. И ей шестьдесят пять. – Евстигнеев говорит тихо-тихо, и Ване приходится напрягаться, чтобы расслышать хоть что-то. – Я хотел сказать.
– Восстановиться? На третий курс? – Светло трясет головой и нихуя не понимает. – Какой курс? Ты ебу дал?
Вот сейчас Ване кажется, что лажает он, а не Рудбой, но непонятно, в чем именно. Смотреть на вот такого по-настоящему расстроенного Евстигнеева неожиданно тяжело. И Светло впервые, пожалуй, осознает, насколько сильно он запал. Хочется разгладить пальцами чужие морщинки, взять за щеки и расцеловать, сделать что-нибудь глупое, чтобы Рудбой улыбнулся и перестал смотреть несчастным щеночком.
– Иногда мне кажется, что надо начать мочить людей у тебя на глазах, чтобы ты порадовался. Чтобы обратил на меня внимание. Чтобы перестал смотреть, как на идиота. – Евстигнеев неожиданно приходит в движение, начинает натягивать на себя майку, потом толстовку. – Да, третий курс Института культуры, режиссура кино и телевидения.
Мысли ворочаются тяжело и со скрипом, но картинка наконец-то складывается в окончательный рисунок. И Ваню прошибает такой паникой, что сердце на секунду останавливается. Он подскакивает к Евстигнееву и отбирает у него толстовку.
– Ты ебанулся, Ваня? Какой институт? Ты забыл, кто ты? – Светло даже сам дергается от того, что впервые, наверное, называет Рудбоя по имени. – Ты не мальчик из Пушкина с фотиком на шее! Ты – Охра, блядь! Из ОПГ. Из ОПГ, которая держит половину ебучего города. И не статист какой-нибудь, а очень даже весомая личность.
– Я в курсе, спасибо. Ваня. – Голос у Евстигнеева неприятный, царапучий и безэмоциональный.
Гриша раздраженно мявчит, трется между их ног, будто пытается остановить ссору.
– Он же тебя убьет. Ты не понимаешь, да? – У Светло пропадают последние капли самообладания. Он приближается к Рудбою вплотную, почти упирается носом в подбородок. Долбаная разница в росте. – Федоров тебя не отпустит. Закопает где-то в лесочке, сделает вид, что ищет любимого подельника по всему городу, показательно погорюет, а потом найдет другого.
– Ты что несешь? – Ване на лоб ложится ладонь, чуть шершавая и прохладная. – Солнышком напекло?
– Это ты что несешь?!! – Светло дергается, уходит от прикосновения. Он трет нос, виски, затылок. Пытается найти слова и хоть чуть-чуть успокоиться. – Ладно. Я подумаю, что можно сделать. Я не протащу тебя в программу по защите, да и ты ничего не скажешь, правильно? – Он начинает ходить по комнате туда-сюда, то и дело спотыкаясь о мебель. Завтра все ноги в синяках будут, но похуй. – Если ты решил выходить, то я прикрою. Но в “Кулек” тебе нельзя, это не обсуждается. – Следующая мысль четкая и совершенно ясная, и сердце от нее предательски пропускает удар. – Уезжать тебе надо. Лучше за границу. У тебя же нормальный английский? Подыщи себе какой-нибудь институт в Европе, раз душа просит.
Ваня уже просчитывает варианты, даже достает телефон, чтобы поискать контакты нужных людей, но Рудбой начинает громко ржать. Он смеется долго и заливисто, сгибается пополам и хлопает себя по коленкам. Светло хочется дать ему по уху. Нихуя смешного.
Успокаивается Евстигнеев долго, растирает лицо ладонями, ловит вырывающиеся смешки. А потом подходит к Ване, берет за щеки и коротко чмокает в губы, нос, лоб, висок. Когда он отстраняется, в его глазах столько обожания и нежности, что у Светло уши начинают гореть, а в животе становится тепло-тепло.
– Как ты до капитана вообще дослужился, а? Мирон в курсе. И я от него не собираюсь сваливать. Просто вышку хочу, фильмы делать хочу. Сниму потом гангста-кино. Или сопливую гей-драму про прекрасную историю любви копа и преступника.
Окей. То есть никаких юных телочек, побегов из страны, разборок с Оксимироном и трупов рудбоев в соседних лесах? Вместе с облегчением на Ваню накатывает осознание собственного идиотизма. И, кажется, скрывать свою привязанность к Евстигнееву теперь будет сложнее.
– Ты хочешь сказать, что собираешься ходить на лекции, сдавать экзамены, делать там какие-то проекты?
– Ага. – Рудбой пожимает плечами и довольно, мечтательно жмурится. – На стипуху учиться хочу.
– Стипуха. Ну да. Ты же без нее по миру пойдешь.
– Конечно, времени свободного меньше будет, но это ничего. Мы с Мироном согласовали уже.
– Охуенно. Так и вижу: разборки за территорию, а все сидят и ждут, пока Охра, великий и ужасный, сдаст зачет какой-нибудь упрямой старой карге. – Светло чувствует себя героем ситкома, глупого и низкобюджетного. Наверное, Рудбой закончит свой институт и будет такие снимать. – Пиздец какой-то. А мне-то что не сказал? Раз никакого криминала?
– Ну… – Евстигнеев как-то смущенно улыбается, покусывает губу и, кажется, опять чуть-чуть краснеет. – Потому и не сказал, что никакого криминала. Тебе же кровь, кишки, стрельбу и погони подавай, а тут институт. Застеснялся чего-то. Ты же со мной, потому что я тру-гангста.
Ваня поджимает губы, чтобы не заржать. Наверное, сейчас не самый подходящий момент, чтобы просвещать Рудбоя, что до тругангста ему далеко примерно так же, как Светло до главы департамента. Завтра выходной, и ссориться больше не хочется. Есть дела поважнее. Пускай никаких молоденьких актрисок пока на горизонте нет, но они наверняка будут на потоке, или где там Евстигнеев собрался учиться. Так что никаких больше “я слишком устал на работе”.
