Mama I'm in love with a criminal

      Вызов на работу в законный выходной – уже плохо. Когда этот вызов приводит к пятичасовому сидению в кабинете над бумагами и внеплановому разбору полетов – плохо вдвойне. Когда все это происходит в день рождения – это уже не плохо, а на редкость хуево. И из-за этого хочется скандалить и вести себя неподобающим для сотрудника органов образом. Но Ваня понимает, что день уже не спасти, и терпеливо записывает показания сухонького дедушки, у которого с балкона магическим образом исчез ящик портвейна.       Когда Светло заканчивает с потерпевшим, на часах уже почти четыре дня, и у Вани громко урчит в животе. Он, конечно, вышел из возраста, когда ждешь от дня рождения какого-то волшебства и праздника, но с глупой детской обидой совладать не получается. Его поздравил Славка, да и на летучке сказали сухую напутственную речь, но он почему-то ждал другого. Евстигнеев свалил из города по своим мафиозным делам еще неделю назад и последний раз выходил на связь вчера утром. Напомнил, чтобы Светло не забывал брать с собой на работу еду, ага. Первая в мире татуированная курица-наседка и та Ване досталась. Умом он понимает, что вот эти все разочарования – его проблемы, но Рудбой успел разбаловать знаками внимания и преданным влюбленным взглядом, и Светло ждал как минимум тонны сердечек в вотсаппе и бестолкового, но милого подарка. Ваня сам себя ненавидит, когда лезет в их переписку. От “был(-а) сегодня в 15:43” рядом с пафосной фоточкой становится совсем грустно.       Ладно. Похуй. Закончит сейчас, двинет домой, закажет какой-нибудь жрачки, купит пива и отпразднует сам с собой. Ну, и с Гришей еще. Можно было бы, конечно, позвать пацанов, но желания нет никакого.       В дверь коротко стучат. Ваня кричит "можно", и в кабинет заглядывает Мишаня. Он почему-то прячет глаза и на Светло не смотрит. – Занят, Вань? – Да чем я могу быть занят? Я типа выходной. Чего хотел? – Там это... – Миша, обычно жизнерадостный и слегка придурковатый, сейчас выглядит почти подавленным. Светло это нихуя не нравится. – Евстигнеева приняли. Давай, я сам разберусь, а ты езжай домой, а?       Ваня терпеть не может вот такие сочувствующие, жалостливые взгляды. Он сразу чувствует себя маленьким и ничтожным. – Нормально все. – Он старается звучать бодро и уверенно, но, судя по горестному вздоху Миши, напускная бравада не очень удалась. Светло захлопывает крышку ноута, берет телефон и ключи. – Иди, я справлюсь. Закрою его на пару суток. Заебал.       Все это полная чушь, что можно не мешать личное и рабочее. Может, у какого-нибудь супергероя вроде Замая и получается крутить то с чокнутой журналисткой, то с доставучим журналистом, иногда с обоими одновременно, и при этом сохранять дистанцию и на пушечный выстрел не подпускать их к расследованиям. Но Светло не Замай. Он собирается воспользоваться своим служебным положением, чтобы показать своему мужику, что нельзя, блядь, забывать про дни рождения, да. Непрофессионально, инфантильно и жалко. Да и похуй. Обида и злость сплетаются в один клубок эмоций, подхлестывают и заставляют почти бежать до предвариловки.       В камере творится какая-то чертовщина со светом. Ни хрена не видно, верхнее освещение не работает, только тусклая аварийная лампа моргает. Ваня уже собирается вернуться в коридор, чтобы выяснить, что происходит, но не успевает. Замок на двери громко щелкает, а на Светло наваливаются сзади, толкают к стене и зажимают ладонью рот.       Тело действует отдельно от мозга, на инстинктах. Ваня впечатывает локоть в чужой живот, сгибает ноги в коленях, готовясь к силовому приему, но тут в правое ухо громко охают. – Ты чего, Ванечка? Это же я. – У Рудбоя сбито дыхание, и Светло собой немного гордится. Тысячу лет в поле не работает уже, а реакция ещё осталась. – Я в курсе, что это ты. – Ваня пытается вырваться, но хватка становится ещё крепче, правда уже нежней. – Злишься, да? – Евстигнеев почти шепчет, уворачивается от пинка, зачем-то вылизывает Светло ухо, потом немного прикусывает.       Лампочка последний раз истерично моргает и гаснет совсем. Камера погружается в темноту, а Рудбой неожиданно выпускает Ваню из рук и отходит. Становится неуютно. Светло моргает, ждёт, когда глаза привыкнут к темноте. Евстигнеев чем-то шелестит, сдавленно матерится, а потом снова обнимает Ваню со спины. – С днем рождения, Ванечка.       Камеру внезапно заливает мягким неоновым светом, фиолетовым и розовым. В голове у Светло пусто-пусто, он просто вертит головой по сторонам, рассматривает фонарики, шары под потолком и сервированный стол для допросов. Над койкой на стене даже висит плакат, который очень напоминает школьную стенгазету. Там фото – и одного Вани, и их общие с Рудбоем, с Гришей, Славкой и даже парочка детских.       Это самое сопливое, что когда-либо делали для Светло, но он не может найти в себе хоть каплю раздражения или неловкости. Только щеки почему-то горят.       Рудбой разворачивает Ваню к себе лицом и целует, глубоко, медленно, вдумчиво, так, что коленки подгибаются. Когда они отстраняются друг от друга, оба дышат шумно и быстро. – Я собирался тебя оставить тут на пару дней. – Слова вылетают сами собой, и Светло тут же становится за них стыдно. Быть с Рудбоем честным трудно: в ответ он смотрит так, словно Ваня – самое лучшее, что существует на свете. – Ну ты чего? – У Евстигнеева мягкая улыбка, которая касается не только губ, а как будто всего лица от подбородка и щек до бровей с ресницами. – Как я мог забыть? Я же бандит, у меня всегда все под контролем.       Светло ловит себя за язык, чтобы не сказать, что Рудбой – долбаная ванилька, а не бандит, и в итоге только угукает и пожимает плечами.       Они ужинают какой-то невероятной едой, разложенной малюсенькими порциями по тонким красивым тарелкам. У Евстигнеева с собой есть даже маленький холодильник с пивом и шампанским, ведерко со льдом и торт. – Ну и кто тебе помогал? Есть свой человек в органах? – Есть свой человек. – От рудбоевского взгляда, ласкового и жадного одновременно, под ложечкой сосет, а дурацкое сердце заходится галопом. Они некоторое время глупо толкаются под столом ногами, пока не роняют вилку на пол. Громкий звон отдается эхом, добавляет сюрреализма. – Я хотел замутить вечерину в Семнашке, позвать всех твоих, но меня отговорили. – Мудрые люди. – Это был Мирон. Еще он советовал не покупать тебе тапки, но я все же купил. Дома лежат. Надеюсь, Гришенька их не сожрет. Они классные.       Ваня фыркает и закатывает глаза, отставляет от себя очередное блюдо неизвестного содержимого. Повисшая тишина хорошая – уютная и теплая, такая, которую не хочется срочно нарушать. Рудбой встает из-за стола, роется у себя в рюкзаке пару минут, потом возвращается за стол. Он протягивает Светло конверт из плотной желтоватой бумаги.       Листы – обычные распечатки, но украшенные веселенькими завитками с логотипами авиакомпании. Ване хватает одного взгляда, чтобы понять, что это билеты. На двоих. До Хабаровска. Через три недели. У Светло даже щемит что-то в груди, когда он убирает билеты обратно. – Мне не дадут отпуск. Вообще не вариант. – Ну Вань! – Ну Вань. – Погоди! – Евстигнеев перегибается через стол, выхватывает зажатый в Ваниных пальцах конверт, заглядывает туда и долго витиевато матерится, а потом снова роется в рюкзаке. – Я еблан. Перепутал. Этот я собирался подарить позже.       Он кладет перед Светло другой конверт, такой же, но потолще. Там фото, листы, полностью заполненные текстом мелкого шрифта, какие-то схемы и таблицы. Ваня бегло просматривает листок раз, другой, не верит своим глазам и покрывается мурашками с ног до головы. – Это что? – Это твоя майорская звездочка.       Шестеренки в голове вращаются с бешеной скоростью. Если все так, как Ваня думает, то да, майорская звездочка. И Замаю подполковника. И хуй его тогда кто-то посмеет в отпуск не отпустить. Можно, конечно, сейчас встать в позу, оскорбиться и заявить, что и сам в состоянии дослужиться, но… кому он собирается врать? Час назад Светло хотел закрыть Рудбоя в предвариловке из-за обидок на испорченный праздник, так что как-то поздно выпендриваться.       Ваня встает, тяжелый стул проезжается по полу металлическими ножками. Он подходит к Евстигнееву, усаживается верхом на колени, внимательно разглядывает морщинки под глазами и аккуратную щетину, крупный нос и полные губы, пока в вырезе футболки не замечает что-то ярко-желтое. Светло оттягивает ворот, заглядывает. – Это что? – Браслеты же.       Татушка еще чуть-чуть воспаленная, с поджившей красной корочкой по контуру. Но прикольная. Нелепая, конечно, как и все остальные рудбоевские татухи, но Ване скорее нравится, чем нет. – И зачем тебе наручники на груди? – Так в честь тебя! Коп и преступник. Что нас еще может связать, кроме наручников?       Что еще? Одна постель на двоих, кот, любимые игры, многочасовые споры про фильмы и литературу, схожее чувство юмора и общий гель для душа. И еще что-то такое, что держит лучше любых наручников и от чего в груди места мало-мало.