Соседский мальчик

— Всё-таки Николсон гениален! — Финн поставил фильм на паузу, и прошёл из угла комнаты к окну, пародируя писателя Торренса, — «Успокойся дорогая, я не трону тебя. Даже пальцем не трону. Я просто вышибу тебе мозги нахуй!» Мы посмотрели уже почти всё «Сияние», выпили несколько литров чая, пару раз выглянули на улицу, убеждаясь, что снегопад не прекратился; и я испытывала какое-то странное чувство — похожее на дежавю, но гораздо более продолжительное. Словно такая ночь уже была в моей жизни, когда-то очень давно, и снег в слоу мо за окном, и «Сияние» по телевизору, и чай с мелиссой в глубокой чашке с толстыми стенками. Будто это был Сочельник, когда всё вокруг пропитано ожиданием чуда, и запах хвои от высокой ёлки приятно волнует, обещая хруст обёрточной бумаги, сладость шоколадных фигурок и веселье, ради которого стоит ждать целый год. Возможно, это правда происходило со мной когда-то раньше, но я совершенно точно знала, что Финна там не было и быть не могло. Теперь же он виделся мне недостающим кусочком пазла, который теряешь субботним вечером, уронив под стол, а спустя десять лет, отодвинув комод, находишь маленькую картонную детальку, вертишь её в пальцах, силясь вспомнить: где тот незаконченный паззл, где те друзья, с которыми ты его собирал, где ты сам прежний. Я посмотрела на Финна, который давно прекратил изображать Николсона, и улёгся обратно на диван, всё ещё бормоча себе под нос фразочки из фильма. Хотела бы я увидеть его на экране — он же прямо создан для того, чтобы стать актёром, как он смог отказаться от этого? Сохранил себя, не стал раздаривать миллионам, потому что боялся, что развалится по кусочкам как тот самый пазл, и не собрать больше никогда — обязательно какая-нибудь деталь потеряется, не дав картинке сложиться. Наверное, это было правильным решением и далось оно ему очень не просто, ведь любовь нужна во всех её проявлениях, нужно видеть, что тобой восхищаются, что ты зажигаешь в людях ответный свет, если светишься сам. Мне хочется ещё расспросить кудрявого соседа об его актёрской карьере, но, повернув к нему голову, я вижу что он мирно сопит, обхватив руками диванную подушку, являя собой умилительное зрелище. Я тихонько укрываю его пледом, попутно убираю с лица мешающиеся локоны, и вдруг замечаю несколько продольных шрамов на тонком запястье левой руки. Сердце болезненно сжимается, пропуская удар. Что же такое случилось с ним, с этим солнечным веснушчатым кудрявым парнем, если он пытался отнять себя у нашего мира раньше срока? Как хорошо, что попытка была безуспешной. К горлу подступает комок, а глаза щиплет, стоит представить, насколько сильно надо хотеть уйти, чтобы вытерпеть боль, когда самостоятельно кромсаешь лезвием чувствительную живую кожу. Свою кожу, освобождая с льющейся кровью демонов, пожирающих тебя изнутри. Я мягко натягиваю плед повыше, прикрывая пугающие меня шрамы, Финн что-то проговаривает во сне, еле-еле шевеля губами и улыбаясь. Мне хочется обнять его и тихонько прошептать, что я благодарю всех богов или самого дьявола — не важно — любую силу, которая не дала ему уйти отсюда раньше срока, которая устроила нашу с ним встречу. Но я просто сижу рядом, будто охраняя его сон, наблюдая, как вздрагивают тёмные ресницы, и очень сильно желая, чтобы сны, которые он видит, были светлыми.

***

Дождавшись, пока Финн перестанет бормотать и ворочаться во сне, я, осторожно ступая, ухожу на кухню, и сажусь на подоконник, не включая свет, засмотревшись на бесконечное падение снежинок, в жёлтом конусе от уличного фонаря. Не знаю, сколько я так просидела, но внезапно слышу шаркающие шаги и покашливание, а вслед за этим в дверном проёме кухни появляется взъерошенный Финн, волоча за собой плед и безудержно зевая. — Пять утра — самое время пить чай, — говорит, взглянув на часы. — Я не против, — отвечаю, спрыгивая с подоконника и подхожу к нему, чтобы поправить вставшие дыбом кудри. Мне покоя не дают его волосы, постоянно хочется их касаться, накручивать на палец, утыкаться носом — но это, конечно, привилегия более близких людей, — выспался? — Нисколько, — включает чайник, подавив новый зевок, — мне снилось, что я стою на сцене, передо мной огромная толпа, все кричат моё имя, снимают на телефоны, а я вижу, что у меня нет ни микрофона, ни гитары; и не могу понять, что же мне делать. Оглядываюсь, никого за спиной, поворачиваюсь к залу — а там тоже стало пусто. Знаешь, такая чёрная пустота, но ты чувствуешь, что оттуда в любой момент может что-то выскочить. Что-то враждебное, — Финн двигает плечами, словно отгоняя воспоминания. — Не стоило смотреть ужастики на ночь, — я дёргаю его за вихор, чтобы скрыть, как мне жалко и обидно, что кудрявому солнечному мальчику снятся такие мрачные холодные сны. Если бы можно было заказывать сновидения и дарить их другим людям, я бы собрала все горшочки с золотом лепреконов, и накупила самых прекрасных снов для Финна Вулфарда, так много — чтобы их хватило на каждую ночь в течение всей его жизни. Финн что-то напевает себе под нос, разливая чай по чашкам, и я слышу только: «Let me take you far away. You'd like a holiday.»* и дальше неразборчиво, словно он не помнит слов всей песни. — Что это ты поёшь? — спрашиваю, когда мы возвращаемся в комнату и садимся на диван в компании чайных чашек и, вернувшегося на место, пледа. — Это старая группа: «Scorpions» — знаешь таких? Он отставляет свой чай и тянется за гитарой, усаживаясь по-турецки, кладя инструмент на скрещенные ноги. Под тонкими пальцами рождается грустная мелодия, сплетаясь с хрипловатым голосом Финна. — Exchange the cold days for the Sun, a good time and fun. Let me take you far away, you'd like a holiday.** Я кладу голову на руки, в очередной раз благодаря всех богов, что не отвели меня от него, что подарили мне снежную ночь вместе с этим удивительным кудрявым Финном. — В оригинале, конечно, звучит лучше, но теперь у тебя хотя бы представление имеется, что это за песня, — улыбается талантливый мистер Вулфард***, откладывая гитару. — А у тебя есть пластика с этими Scorpy? — спрашиваю, потому что становится жутко интересно, что же может звучать ещё лучше только что услышанного мной. Или это всё магия Финна? — «Scorpions»! Была где-то, если хочешь, могу поискать, — Финн поднимается с дивана и идёт к стеллажу, на ходу делая глоток из чашки. — Очень хочу! Пожалуйста! Пальцы мелькают, листая конверты с винилом, и замирают — найдя нужный. Финн аккуратно ставит иглу на пластинку, раздаётся чуть слышное шипение, а потом комнату наполняет трогательно красивая мелодия. — Since you're gone, there is an empty space, since you're gone, the world is not the same, ****- подпевает Вулфард тоскующему голосу солиста и протягивает мне руку, — потанцуем? — С удовольствием, — я поднимаюсь с дивана и кладу руки на его худые плечи, ощущая у себя на талии сильные горячие ладони. Мы тихонько кружимся по комнате, и я улыбаюсь, представляя как странно это должно быть выглядит со стороны: двое людей танцуют под старую песню с пластинки в шестом часу утра. — Почему ты улыбаешься? — Финн смотрит внимательно, а у самого уголки губ тоже подскакиваю вверх и глаза щурятся. — Не знаю, — говорю я, вслушиваясь в слова песни, — просто мне хорошо здесь. С тобой. А песня грустная. — Да, она про расставание. Расставаться всегда очень грустно. Но только, если это расставание навсегда. Ведь когда знаешь, что скоро вернёшься — нельзя грустить, — пожимает плечами, не прерывая танца. Я машинально кладу голову ему на плечо, не вкладывая в этот жест какой-то романтический смысл, просто потому что всю ночь не спала, потому что музыка плавная и от его волос вкусно пахнет ежевикой, хочется закрыть глаза, полностью покорившись его рукам, которыми он тихонько направляет меня в нашем домашнем танце. Но музыка стихает, и я поспешно отстраняюсь. Не нужно, чтобы он принял это за флирт, не хочу разрушать то хрупкое доверие единение, за ночь возникшее между нами. — Посмотри, — говорит Финн, отодвигая плотные шторы, — снежный апокалипсис закончился! Я подхожу к окну, становлюсь рядом с зачарованно смотрящим на улицу кудрявым соседом и вижу, что зрелище и правда волшебное. Как из детской книжки про Рождество, не хватает только типичного силуэта оленьей упряжки Санты в небе. — Я думал, снег никогда не закончится. — И нас засыплет тут навечно, — договариваю я за Финном. — Да, — он удивлённо смеётся, — читаешь мысли, значит? — Немножко. Но никому не слова, — прикладываю палец к его губам, думая, что непозволительно часто касаюсь его в последние пару часов. Финн отвечает, что мои секреты он унесёт с собой в могилу, и по спине у меня пробегает холодок, от этой невинной фразы. Опять вспоминаю шрамы на запястье, внутренне борясь с желанием задать волнующий меня вопрос. — Ты побледнела. Что такое? — интересно, как он заметил мою бледность, если тут свет только с улицы. — Это всё бессонная ночь виновата, — вяло бормочу я, пытаясь прогнать мрачные мысли, ведь веснушчатый кудрявый Финн здесь — живой и тёплый, можно протянуть руку и дотронуться до мягкой ткани его серой футболки. — Тебе надо поспать, — обеспокоенно говорит мой невозможный сосед. — Тебе тоже, — потираю слипающиеся глаза. — Я пойду к себе, и надеюсь, что ты будешь спать без кошмаров. Я проверила под кроватью — монстров там нет. Но Финн вдруг меняет выражение лица на беспокойно-умоляющее и поднимает брови. — Я хотел, чтобы ты осталась. Пожалуйста. — Я и так провела у тебя всю ночь. Но я не могу спать не в своей постели, — пытаюсь сопротивляться, хотя понимаю: меня так сильно клонит в сон, что стоит голове коснуться подушки — и я моментально выключусь. — Ты почти в своей постели, плюс минус пара метров, ведь она за этой стеной, — хитро улыбается Финн. — Ладно, уговорил, — я подхожу к дивану, ложусь, натягивая на себя плед, и через минуту уже сплю. Мне снится город в стеклянном шаре и мальчик с чёрными кудрявыми волосами, держащий этот самый шар в длинных тонких пальцах.