Соседский мальчик

На подоконнике каким-то образом оказалась ярко-лимонная бабочка, она медленно расправляет крылышки и вновь складывает, словно не решаясь взлететь. Я хочу сказать Финну про бабочку — откуда она появилась посреди занесённого снегом города в обычной квартире с закрытыми окнами? Но тот сидит в наушниках, что-то наигрывая на гитаре и тихонько напевая: «Sometimes you don't know what you had until it falls apart, 'til it falls apart*». Незнакомая песня, наверное, его собственная; нужно попросить, чтобы он сыграл мне её всю. Комната, утонувшая в сумраке кажется намного больше, диван сейчас слишком далеко от окна, бабочка может не долететь — где она? Вижу её на прежнем месте, она всё так же — то складывает, то расправляет крылышки, похожие на два пожелтевших дубовых листочка. Голос Финна становится чуть громче: «Most of my life's full of regrets, things I wanna take back. Wrote you a letter, wish that I had never sent that**». Почему эта песня такая грустная, почему он так далеко от меня? С комнатой явно что-то происходит, стены словно колеблются дымной завесой, кажется — протяни руку, и пальцы пройдут насквозь. Это всё игра света, но выглядит тревожно. Хочется встать и включить лампу, чтобы разогнать по углам распоясавшихся демонов, но вдруг потревожу Финна? Может быть, он только что сочинил эту песню и сейчас пробует её на вкус, чтобы определить, не нужно ли новых аккордов или новых слов, подобрать идеальное сочетание компонентов. Вспугнуть его вдохновение — всё равно что вспугнуть лимонную бабочку, которая никак не решается перелететь на другое место. Шторы на окне колышутся — странно, ведь оно было плотно закрыто, откуда здесь может быть ветер? На полупрозрачной ткани, подсвеченной фонарём с улицы, появляется чей-то тёмный силуэт, он не движется, словно стоит, выжидая. Вглядываюсь в темноту комнаты. Становится страшно, почему Финн не видит этого? — Финн? — шепчу еле-еле, горло схватывает спазм, громче сказать не получается. Но он слишком далеко, гитара слишком громко звучит, наушники слишком хорошая преграда для моего прерывающегося шёпота. Надо встать и подойти к нему, сейчас же. Перевожу взгляд на окно — на пепельного цвета шторах просто тень вяза, усыпанного сахарной пудрой снега. Это всё последствия бессонной ночи, уже галлюцинации начались. Хорошо, что я не потревожила моего кудрявого соседа, который всё так же напевает грустную песню, опустив глаза в пол. «I'm reminiscing back to both of us laughing playing old records, thinking every one of them's classic***»… — слова кажутся очень знакомыми, я вслушиваюсь в них, потому что хочу узнать продолжение песни — словно получить маленькую подсказку к сейфу с секретами Финна, но громкий стук в дверь прерывает звучание гитары. Кто может прийти в такое время, ещё же очень рано, за окном темно, наверное, нет и семи утра. Требовательный стук опять повторяется, Финн снимает наушники и прислушивается. Вновь три коротких громких удара в обшивку двери. Он поднимается и идёт в коридор, проходит мимо меня, и мне хочется сказать, чтобы не открывал, потому что у меня очень плохое предчувствие, потому что никто с добрыми намерениями не будет стучать так сильно в дверь чужой квартиры в седьмом часу утра, мне хочется предостеречь, но я только наблюдаю, как Финн скрывается в сумраке коридора. Слышен щелчок замка, глухой удар об пол и наступает ужасная пугающая тишина. Десять секунд, двадцать секунд, минута. Из коридора не доносится ни единого звука. Я опускаю ноги с дивана, на пол, чувствуя, как по ним пробегает сквозняк — входная дверь осталась открытой. На цыпочках подхожу к выходу из комнаты. — Финн, — срывающимся жалким голосом. Тишина в ответ. Господи. Жуткое предчувствие разрастается ещё сильнее, затапливая с головой, заставляя медленно передвигать ноги, словно иду по дну океана в кромешной гнетущей темноте. Вижу белеющий прямоугольник открытой двери, в коридоре никого, на чистой матовой поверхности пола несколько тёмных капель. Стараюсь не обращать на них внимание, но в сознании разгорается ещё одна пугающая догадка — кровь? Подхожу к выходу в подъезд, боясь выглянуть и увидеть что-то, что напугает куда больше тёмных густых капель на ламинате. Задерживаю дыхание: Один. Два. Три! Моего лица мягко касается что-то невесомое, заставляя в ужасе отпрянуть и замахать руками. Бабочка! Лимонная бабочка пролетела мимо, слегка задев меня крылышками и теперь мирно сидит на перилах лестницы, ведущей вниз. На ступенях нет пугающих меня капель, и я немного успокаиваюсь, делая шаг за шагом, проходя мимо своей двери, отмечая, что в щели между косяком и самой дверью воткнут сложенный пополам белый лист бумаги. Посмотреть сейчас или потом? Скорее всего, это счёт или записка от консьержа, это не так важно, нужно найти Финна. Господи, у меня даже нет номера его телефона. А если бы и был, он ведь не взял с собой мобильник, когда пошёл открывать дверь. Кому он её открыл? Почему не спросил, кто там? Возможно, то был кто-то знакомый? Но куда они оба исчезли, откуда кровь на полу — или это не кровь? — почему оставили распахнутой дверь? Я замираю на лестнице, обдумывая, мог ли Финн с этим утренним гостем пойти, например, на чердак, чтоб покурить на крыше, в то время, как сквозняк распахнул прикрытую дверь. Осталось придумать объяснение каплям на полу. Но это может быть вовсе не кровь, а вино или краска. Если мои догадки верны, не стоило покидать квартиру, думаю, Финн не обрадуется, когда они вернутся и обнаружат, что я ушла, даже не закрыв дверь. Поднимаюсь обратно, бабочка всё также сидит на перилах, и я немного завидую ей — она в любой момент может вспорхнуть и улететь отсюда, в то время как я вынуждена остаться, терзаемая густым удушающим страхом. Дверь квартиры Вулфарда. Капли на полу. Проверить? Брезгливо сжимаюсь, наклоняясь и протягивая палец, чтобы коснуться поверхности, уже покрывшейся тонкой плёнкой. Стук в комнате заставляет меня отпрянуть, так и не дотронувшись до загадочных капель. Финн вернулся? — Хей? — тихонько спрашиваю, почему-то опасаясь сразу зайти, но стоять в коридоре тоже страшно, поэтому быстро оказываюсь в комнате, созерцая поразительную картину: окно распахнуто настежь, в него летит снег, танцуя в свете фонаря, заметая разбросанные простыни, перевёрнутый диван, осколки пластинок, разбитый монитор — какого чёрта здесь произошло? Теперь Финн точно меня убьёт, когда вернётся и увидит, что случилось с его жилищем, за время моего отсутствия. Надеюсь, хотя бы его гитара не пострадала. Оглядываю разрушенную комнату — гитары нигде нет. Как и Финна. Становится всё сложнее придерживаться версии с походом на крышу. Надо идти и проверить. Возвращаюсь в подъезд, проверяя узкую лестницу, ведущую на чердак — никого. Десять ступенек, и я распахиваю тяжёлую, обитую железом дверь, сразу окунаясь в ледяной свищущий ветер и получая в лицо охапку мокрого снега. Вдалеке, у края крыши темнеет силуэт: порывы ветра треплют чёрные кудри, швыряя их в разные стороны. — Финн! — кричу, едва не срывая голос, но он не слышит, тут слишком шумно, ненормально шумно. Недавнее его определение — «снежный апокалипсис» подходит просто прекрасно. — Господи. Финн! Почему так далеко, почему такая скользкая крыша, почему он неосторожно стоит на самом краю, почему я не могу идти быстрее, почему, с каждым шагом, ветер становится всё сильнее? Наконец, я оказываюсь у Финна за спиной, отмечая, что тёмные кудри уже полны снега, значит он стоит тут очень долго. Что на него нашло, он ведь только справился с простудой. — Финн? — протягиваю руку к его плечу. Он медленно поворачивается ко мне: лицо белое, чёрные — почти без зрачков — глаза, в которых я вижу своё перевёрнутое отражение, снег лежит даже на длинных ресницах. — Прости, — шепчет сухими губами и делает шаг вперёд. Нет! Нет, боже мой! Зачем! Зачем ты это сделал?! Ветер мгновенно успокаивается, будто его выключили, и снежинки опять падают, медленно кружась в воздухе, создавая иллюзию города в стеклянном шаре. Что-то мягко касается моего лица. Бабочка? Она же замёрзнет здесь. Зимой в снегу. Я так и не сказала о ней Финну. Где же он теперь? Нежное прохладное прикосновение, весомее, чем может быть от крылышка бабочки. Что это? Тепло. Я чувствую влагу на щеках и пощипывание в носу. С усилием открываю глаза: Финн с обеспокоенным видом — живой и тёплый — наклоняется надо мной. За его спиной серенький рассвет в прямоугольнике окна, не до конца закрытого шторами. — Хей, — тихо шепчет мой сосед, гладя меня по щеке прохладными пальцами, — тебе приснился кошмар, ты так плакала. Я смотрю на него, такого красивого, такого живого, такого настоящего — и радость выливается из моих глаз новыми слезами, когда я, повинуясь порыву, крепко обхватываю его за шею, прижимая к себе, чувствуя, как заходится в бешеном стуке сердце.