Соседский мальчик

— В детстве мне рассказывали сказку про волшебную страну с названием Сибирия, где все двенадцать месяцев идёт снег, и живут удивительные гигантские создания — мамонты, — начал Финн, накручивая на палец прядь волос и тут же отпуская её. На столике у дивана горел вращающийся ночник со свечой внутри — от него по стенам комнаты неспешно двигались фигуры огромных доисторических животных. — Но мамонты давно вымерли, и Сибирь — это не волшебная страна, это место — плохо пригодное для жизни, — возражаю я, завороженно следя за игрой света и теней на стенах. — Тсс, не Сибирь — Сибирия, — Финн прикладывает палец к губам и загадочно смотрит на меня, огонёк свечи отражается в его глазах где-то глубоко-глубоко. Как на дне колодца. Если летом заглянуть в колодец, в эту тёмную неясную черноту, почувствуешь, как что-то манит тебя из глубины, гипнотизируя неизвестностью и темнотой, и с трепетом отходишь от края, содрогаясь при мысли, что мог бы поддаться внезапному желанию. Упасть. Глаза Финна тоже затягивают — стоит поймать его взгляд — и свой уже не отвести, пропадёшь, утонешь и никто не вытащит. Тёмная вода надёжно хранит тайны. Но я не боюсь оказаться в колодце, потому что точно знаю — меня ждёт совсем иное завершение пути. Финн обводит рукой комнату, повторяя за движением светлых фигур мамонтов, бегущих по стенам: — Это сказка. В сказках всё бывает не так, как в жизни. В нашей сказке Сибирия это остров, с высокой — до пояса — травой, которая пригибается под снегом, и по ней ходят удивительные создания, полностью свободные, ни разу не встречавшие человека. — И никто никогда не хотел попасть на этот остров? — Зачарованная его рассказом и взмахами тонкой кисти, шёпотом спрашиваю я. — Туда очень сложно попасть. Есть только один путь: на поезде, через странные города и несколько стран. Но этот поезд вечно стоит на станции в маленьком городке — Валадилена. И никто не может его завести. — Финн сделал грустное лицо, внезапно оборвав рассказ, словно задумавшись о чём-то. — И что же было дальше в этой сказке? — я хочу отвлечь его от невесёлых мыслей. — Дальше? В детстве я мечтал, что вырасту и полечу во Валадилену, починю поезд и поеду на нём к мамонтам, — с мечтательной, но печальной улыбкой сказал Финн. Я представила себе его на удивительном острове Сибирия, стоящего в высокой траве, на которую медленно опускается снег: воображаемый Финн вглядывался в даль, затянутую вуалью снегопада, и оттуда медленно вырастали четыре гигантские тёмные фигуры. — Ты думаешь о том, как мне было бы страшно и одиноко на острове? — спрашивает мой проницательный сосед. — Честно? Да. Не представляю, чем там можно заняться. — А тут? Особенно сейчас, когда мы остались практически отрезаны от всего города, ты представляешь, чем можно заняться? — Спрашивает Финн, и я не могу понять, шутит ли он или ему правда интересно. — Но тут есть пластинки, фильмы, гитара. Я, в конце-концов! А там только эти жуткие мамонты, — говорю запальчиво, словно боюсь, что мой таинственный сосед на самом деле улетит от меня в неведомую Валадилену, а оттуда в холодную страну Сибирию. — Мамонты вовсе не жуткие, они прекрасны. Прекрасны — как всё не увиденное, то, что не дожило до появления человека, — возражает Финн, а глаза его так горят, будто он-то как раз уже видел однажды этих удивительных зверей и хочет посмотреть на них вновь. — Но ты был бы совсем один там, — моё подсознание категорически отказывается отпускать, пусть даже воображаемого, Финна в такую далёкую даль. — Мы все одиноки, — с какой-то непонятной мне горечью говорит кудрявый сосед, но тут же улыбается вновь, и в комнате словно становится светлее. Я вспоминаю про шрамы и неприятный сон, но — в который раз — не решаюсь спросить. Не хочу видеть, как лицо Финна омрачится тенью болезненных воспоминаний. — Ты не одинок, глупости! — с напускной небрежностью говорю я, — Если бы ты был один — не видать тебе ни кофе, ни булочек сегодня утром. — Точно, — смеётся Финн и переворачивается на живот, положив руку под подбородок, пальцами другой руки пытаясь дотянуться до, стоящей недалеко от дивана, гитары. Наконец ему это удаётся, и он садится, откидывая кудри со лба и тихонько наигрывает очередную, незнакомую мне мелодию: — Then my heart did time in Siberia, was waiting for the life to come true.* Я слушаю, как всегда, безумно радуясь таким моментам: Финн с гитарой и новой — для меня — песней. Каждая строчка таит очередную разгадку на пути к хранилищу главной тайны, которая неминуемо должна открыться мне — осталось лишь правильно подобрать все ключи и заметить знаки. Поэтому я одними губами повторяю про себя слова песни: — I was driftin' in between, like I was on the outside looking in, in my dreams you are still here, like you've always been.** Безусловно, он тоскует о ком-то. О девушке. Возможно, они расстались, и рана всё ещё не затянулась, оттого его песни наполнены нежной тоской и чарующей печалью. И шрамы, вероятно, оттуда — из другой жизни, которая была слишком яркой и красочной, но омрачилась болью разрыва с любимой. Впрочем, это всего лишь мои догадки. Может быть так, что и не было никакой девушки, и строчки песни совсем не про отвергнутую любовь. Сибирия. Почему он вспомнил про эту сказку именно сегодня? Так, мне, наверное, нужно прекратить искать во всём скрытую символику, тем более, со своими мыслями я уже прослушала половину песни, и разобрала только последние строчки: — Cause it's all so dark and mysterious, when the one you want doesn't want you too.*** Тонкие пальцы пробежались по струнам, обрывая последний аккорд, и Финн взглянул на меня, закусив губу, как будто ждал моей реакции. — Но тут Сибирия всё-таки не сказочная страна, а то самое место, куда отправляли в ссылку, — говорю, не показывая особого восхищения очередной чудесной песней. — Поверь мне, сказочная страна тоже может стать местом для ссылки, — как-то неоднозначно отвечает Финн, откладывая гитару. — Расскажи мне про то время, когда ты был популярным, — осторожно начинаю я, внимательно следя за его лицом, чтобы заметить, если вдруг мои вопросы станут напрягать. — О-о-о, — Финн качает головой из стороны в сторону, словно разминаясь, — особо нечего рассказывать. Ты всегда можешь найти в интернете всю интересующую тебя информацию — спасибо папарацци. И как я сама не додумалась! Давно могла бы узнать какие-то подробности из его жизни, что подвело бы меня к разгадке. — Но я хочу услышать от тебя, — надеюсь, он не разозлится от моего упрямства. Финн падает на спину и притягивает меня к себе, уже привычным жестом. Слишком много успело стать привычным у нас с ним, всего за пару дней. И одну ночь. Самую странную ночь в моей жизни. — Было много мероприятий, встреч, интервью. Я не мог никуда спокойно выйти, потому что обязательно кто-нибудь подбегал с просьбой сфотографироваться или начинал исподтишка снимать. Было дело, какой-то придурок выложил в интернет видео, где я не подошел к фанатам, ожидавшим меня около отеля, и подписал, что я слишком злой.**** Можешь себе представить? — я заметила, как между его бровей появились вертикальные морщинки и пальцы начали нервно барабанить по дивану. Пожалуй, пора заканчивать с воспоминаниями. — Я могу себе представить, потому что глупость человеческая просто до неприличия безгранична. А вот то, что ты можешь быть злым — это представить совершенно невозможно, — честно отвечаю я. Про себя думая, что несмотря на наше недолгое знакомство, мне кажется, будто я знаю его очень хорошо: настроение, повадки, черты характера. Эти знания отпечатались на изнанке моей памяти, словно там всегда было отведённое для них место. — Не можешь представить меня злым? — дурачась подскакивает Финн и вдруг нависает надо мной, состроив типичную «злую рожу», что заставляет забыть о грустном разговоре — настолько это смешно выглядит. — Ты попусту тратишь свой актёрский талант сейчас, — смеясь говорю я, — ну посмотрите, просто вылитое Чудовище Франкенштейна. Ему и правда очень точно удаётся быстро менять мимику, идеально передавая эмоции и внутреннее состояние, просто «the boy with all the gifts»***** какой-то. Финн, перестав меня пугать, падает обратно на диван, бормоча, что нет у него никакого таланта, это всё слухи и пиар. Опять дурачится, значит. — У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться! — это я решила, что нужно выбраться из нашего добровольного заточения. И теперь хватаю Финна за руку и тащу с дивана, одновременно озвучивая свою идею, — мы сейчас одеваемся и идём гулять, в парк! — Но уже темно, ночь, там холодно, снег, а-а-а! — Отбивается мой упрямый сосед, но я остаюсь непреклонной. — Ночь — самое время для прогулок, а снегопад уже прекратился. Пойдём же, сколько можно деградировать в псевдофилософских беседах и бесконечном валянии на диване. Финн со стоном поднимается, напустив на себя такой несчастный вид, что я еле сдерживаюсь — хочется уложить его обратно, погладить по голове и укрыть пледом, ещё и мишку плюшевого всучить — для полноты картины. Но решение уже принято — поэтому отступать поздно. — Я зайду к себе, оденусь, и через десять минут встречаемся в холле, — объявляю соседу, направляясь к выходу из квартиры. Вслед мне доносится недовольное бурчание на тему того, как можно так жестоко обращаться с человеком, который ничего плохого не делает… и всё в таком роде. Дверь с тихим щелчком захлопывается, отрезая меня от несчастного Финна. Я захожу к себе, поспешно одеваясь, пока он не успел передумать и окончательно прирасти к дивану. Меньше, чем через десять минут, уже стучу в его дверь, но противный сосед открывать не торопится, от чего я начинаю колотить по двери интенсивнее, со словами: — Даже не думай спрятаться, я вызову Службу Спасения и мы залезем к тебе в окно! Тишина. Он обиделся что-ли? Стучу снова, уже с беспокойством. — Финн? Хей! Финн, ты там? Не единого звука в ответ. Приходится вернуться себе в квартиру, с непонятным чувством: обиды и волнения. Почему-то мне кажется, что он не стал бы так дурацки поступать, просто не открывая мне дверь. Вдруг что-то случилось. Но что могло с ним случиться за пару минут в собственном доме? Пришельцы похитили? Понимая, что опять накручиваю, я всё-таки решаю обидеться на этот глупый поступок соседа и, при случайной встрече, ограничиться сухим приветствием. А, возможно, и просто игнорировать его, если не потрудится объяснить своё кретинское поведение. В тот вечер я легла в постель, так и не услышав гитару за стенкой. Видимо решил затаиться — чтоб наверняка. Ему же хуже!