Соседский мальчик

Прошла неделя с тех пор, как я на пять минут вышла от Финна, а вернуться обратно не смогла. За эту неделю мы ни разу не встретились в подъезде, и я больше не слышала привычные звуки гитары из-за стены. Сказать что я волновалась? Не то слово. Это было не просто волнение, это была глухая серая тоска, от которой хочется выть не своим голосом и скрести ногтями соседскую дверь. Такого я, конечно, не могла себе позволить. В голове смешалось множество вариантов. Заявить в полицию? Но что я им скажу? Финн мне не родственник, я о нём ничего не знаю, может быть у него как раз проблемы с полицией. Позвать кого-то покрупнее и выломать дверь? Это уже похоже на преступление. Караулить целый день, потому что когда-нибудь он должен выйти? Делала, не сработало: он так и не появился. Возможно, ушёл раньше, пока я спала. (Пыталась заснуть.) С тех пор, как его гитара перестала звучать, меня пожирала бессонница. Та самая, когда мучительно хочешь заснуть, тело валится с ног от усталости, но разум предательски продолжает бодрствовать, и вот лежишь до пяти утра, пялясь в потолок слезящимися глазами, а сна как не бывало. А ещё, я так и не решилась поискать в интернете информацию про его звёздное прошлое. Почему-то мне было страшно узнать что-то такое, что разрушит невесомое притяжение между нами, наше общее тепло, будто мы скреплены неким тайным договором. Возможно, это была ошибка, но иногда именно ошибки способны привести нас к искомому. Во всяком случае, мне хотелось так думать. Каждый раз, в снежных сумерках возвращаясь домой, я поднимала голову, чтобы посмотреть не горит ли свет в соседних с моими окнах. И каждый раз разочарованно вздыхала — света не было. Как я могла быть такой дурой, что даже не попросила у него номер телефона? Совсем потеряла голову от нескольких совместных часов, проведённых бок о бок, решила что теперь так будет всегда, по-умолчанию. Я не могла теперь смотреть на картонные стаканчики с кофе, чувствовать запах ванили и корицы, видеть виниловые пластинки и думать про экранизации Стивена Кинга. Всё это напоминало мне о Финне, и сердце — раз за разом — разбивалось на части, став от болезненных воспоминаний хрупким, как яичная скорлупа. Сегодня, как обычно бросив взгляд на окна квартиры Финна, я отметила, что за шторой мелькнул огонёк. Да, мне определённо не показалось. Я пулей взлетела вверх по лестнице и принялась отчаянно нажимать на кнопку соседского звонка. Но за дверью царила прежняя тишина, и мне пришлось признать, что свет в окне только почудился. Я зашла в свою квартиру, чувствуя абсолютное опустошение, как будто от меня осталась одна лишь оболочка, словно сухая кожица насекомого, сменившего шкурку. Финн, мой солнечный зимний Финн, неужели ты правда улетел в свою таинственную Сибирию, которой нет ни на одной карте мира, и никогда не будет. Но она есть в твоём сердце, вместе со всеми её снегами и травами, и мамонтами размером с дом. Где ты, мой кудрявый сосед, что видят твои глаза, кто трогает твои волосы, в чьих ладонях ты согреваешь свои руки? Я прислонилась щекой к холодной стене, вспоминая, как раньше было уютно засыпать под его тихое пение. Как теперь холодно и пусто знать, что за стеной, скорее всего, никого нет. Нет Финна. Неожиданно, словно в ответ на мои мысли, из соседней квартиры раздались звуки гитары, отозвавшиеся целой бурей в моём сердце. Показалось? Нет! Музыка окрепла и теперь звучала даже чуть громче чем раньше. А такой знакомый ломкий голос пел: — Welcome to your life there's no turning back, even while we sleep, we will find you.* Слова песни показались мне пугающими, и нехорошее предчувствие вновь, словно холодной ладонью, обхватило горло. Что-то происходит с момента моего сна про бабочку. Что-то очень странное. Я поднялась с дивана и, несмотря на поздний час, вышла, чтобы постучать в соседнюю квартиру. Финн открыл тут же, будто стоял за дверью и ждал. Он всё такой же: слегка растрёпанные кудри, глаза цвета горячего шоколада без молока, чуть помятая домашняя футболка и неуловимая улыбка то ли от радости встречи, то ли просто так, словно своим мыслям улыбается. — Господи, — я прикрыла рот ладонью, про себя отмечая, каким же театральным и нелепым кажется этот случайный жест, — где ты, твою мать, был всё это время?! — да, не слишком вежливое приветствие, но я уже не могла контролировать эмоции, думая только о том, как бы не расплакаться прямо на пороге его квартиры. Финн отступил внутрь, приглашая, и я тут же зашла, захлопнув за собой дверь. — Я должен был срочно уехать, — прямо глядел мне в глаза, чтобы я не заподозрила обман. Но я не поверила. — Я вышла на пять минут, ты хочешь сказать, что за это время ты собрал чемодан и свалил в неизвестном направлении? — Я не собирал чемодан, — устало ответил Финн, всё, что мне нужно, всегда лежит у меня в сумке. — Хорошо, сделаю вид, что я поверила твоему невероятному объяснению. Но ты же знал, что я буду волноваться, почему не предупредил — это заняло бы пару секунд. — У меня не было этой пары секунд, — как-то слишком резко произнёс мой сосед, и я вдруг подумала, что он в общем-то не обязан сейчас отчитываться передо мной и выслушивать мои упрёки в два часа ночи. Кто я ему? Кто он мне? — Извини, — потёрла лоб пальцами, — я погорячилась. Прости. Я просто очень сильно волновалась: мне показалось, что случилось что-то плохое. — Иди сюда, — Финн прижал меня к себе, вновь окуная в запах ежевики и малины, — ты тоже меня прости. Но я правда не успел бы тебя предупредить. Я прижималась к его груди, чувствуя, что страх не уходит, но слегка притупляется, словно тёплые объятия Финна усыпили бдительность. — Ты хотя бы расскажешь, что за дела у тебя были? Ты починил поезд, который идёт в Сибирию? — Пойдём, — Финн ведёт меня в комнату, где снова горит свеча во вращающемся подсвечнике, словно осталась с того вечера неделю назад. Я сажусь на диван, следя глазами за мамонтами, бегущими по стенам, а мой мистический сосед берёт гитару и продолжает играть ту самую песню, начало которой я сегодня слушала из-за стены: — There's a room where the light won't find you, holding hands while the walls come tumbling down, when they do, I'll be right behind you.** В этих строчках словно заключено некое обещание, подкрепляемое пристальным взглядом Финна. Он смотрит без улыбки, но в его глазах сейчас нет грусти — и это меня успокаивает. — Хочешь, сегодня я расскажу тебе сказку? — спрашиваю, укладываясь на спину, отчего бегущие мамонты пропадают из поля моего зрения. — Да, — улыбается Финн, этого я тоже не вижу, но чувствую, что он ответил с мягкой улыбкой. — Тогда ложись рядом и слушай. Романтичный сосед тут же падает рядом со мной и чуть повозившись, затихает, положив голову так, что ежевичные кудри слегка касаются моей щеки. Я замираю, стараясь как можно детальнее запомнить этот момент рядом с Финном, чтобы долгими одинокими зимними вечерами можно было достать его с дальней полки воспоминаний и вновь окунуться в это ощущение тепла и таинственности, которое всегда словно ложится на диван рядом с нами. — Где же твоя сказка? — нетерпеливо спрашивает Финн, словно совсем ребёнок, и это так трогательно, что под рёбрами болезненно вздрагивает. — А вот слушай. В одном занесённом снегом городе жил кудрявый мальчик, который очень любил гулять по крышам. Однажды он увидел там жёлтую бабочку. Она показалась мальчику удивительно красивой. Он протянул за ней руку, но бабочка улетела, а мальчик не удержался и сорвался с края крыши. — Это вся сказка? — разочарованно тянет Финн, — во-первых, она очень печальная, а во-вторых, слишком короткая. И какой в ней смысл? — Смысл очень простой: ты — бабочка, а я — мальчик. Я думаю, что чем ближе я к тебе тянусь, тем ближе оказываюсь к краю крыши, — объясняю своему задумчивому соседу, внимательно следя за его реакцией. — Нет, всё не так в этой твоей сказке, — поворачивается ко мне Финн, — это я мальчик, а ты бабочка. Только ты не улетела, когда я протянул к тебе руку. И я чувствую на своих губах его мягкие губы. Поцелуй отзывается во мне тысячами лимонных бабочек одновременно впорхнувших во всех частях тела, я словно рассыпаюсь на кусочки и тут же вновь становлюсь одним целым, слыша горячее дыхание совсем рядом и касаясь нежной светлой кожи кончиками пальцев. — Ты прекрасен, кудрявый мальчик из заснеженного города, — говорю я своему сумасводящему соседу, на что он отвечает привычной смущённой улыбкой. Верно ли изречение, что если боишься что-то потерять, то надо потерять на самом деле и больше не бояться? Нет, это самая грязная ложь из всех возможных. Я очень боюсь потерять Финна и я ни за что не допущу, чтобы это случилось по-настоящему. Где бы он ни оказался: в занесённом снегами отеле или в несуществующей стране, я буду чувствовать его, потому что есть нить, связавшая нас прочно, и если она оборвётся, ничего в этой жизни больше не будет иметь смысл. Но пока есть этот надломленный голос и длинные тонкие пальцы, пока есть рядом со мной этот самый лучший из всех когда-либо существовавших людей, я буду верить, что нет на свете силы способной разорвать ту невидимую нить, потому что должны существовать вещи не подвластные никому.