Соседский мальчик

С самого детства мы слушаем сказки, вселяющие в нас веру. Веру в то, что за чёрными тучами всегда скрывается солнце, а тяжёлые мрачные времена сменятся полными счастья днями. В сказках умирают только злодеи или древние старцы, а если суждено навечно уйти главным героям, то это случится ещё очень не скоро, в туманной неведанной перспективе. В детстве никто не готовит нас к тому, что мы в любой момент можем потерять самого близкого человека, и это никак не изменить. Не создать чудодейственное зелье, не прилететь на белом коне, не освободить из темницы заточённую там прекрасную принцессу, если эта темница существует лишь в её сознании. А самое печальное, что когда детство заканчивается, ты осознаёшь — многие из живущих уже мертвы при жизни. В то время, как покинувшие нас любимые люди, продолжают жить вечно, пока память о них согревает тоскующее сердце. — Ты терял кого-нибудь из близких? — спрашиваю я задумчивого Финна. Свечка в ночнике давно прогорела, и комната теперь плавает в оранжево-синем свете от уличного фонаря, пробивающемся сквозь шторы. — Да, однажды. У меня был очень хороший друг. Он умер от лейкемии четыре года назад… Я его сильно люблю. Отмечаю, что Финн сказал «люблю» в настоящем времени, несмотря на то, что друга уже нет в живых. Значит ли это, что любовь — понятие вневременное? Значит ли это, что тот друг всё ещё существует в отдельном — одному ему видимом — мире моего печального соседа? — Расскажи мне про него? — прошу я, шестым чувством понимая, что сейчас можно, сейчас такие воспоминания не принесут боли, только лишь светлую грусть и волну тепла, зарождающуюся где-то под рёбрами, каждый раз, когда мы мысленно возвращаемся к дорогим нам людям. Пусть даже и оставившим нас по той, или иной причине. — Тайлер. Его так звали. Мы были с ним одного возраста, — начинает Финн, словно бы нисколько не удивлённый моим вопросом. — У нас даже дни рождения совпадали, представляешь? Я киваю, зная, что жизнь иногда подкидывает нам невероятные почти киношные совпадения, заставляя убедиться в том, что у неё довольно странное чувство юмора. А ещё я представляю себе маленького круглолицего Финна с короткими кудрявыми волосами и его лучшего друга Тайлера, но черты его лица размыты. Мальчишки сидят на бордюре, бросив рядом скейты, и заклеивают пластырями разбитые коленки. Там, в моей фантазии, цветёт настоящее лето — с залитыми солнцем газонами и бесчисленными дрожащими иглами света, переливающимися на стекле припаркованного у дома автомобиля. Почему-то всегда, когда думаешь о раннем детстве, события происходят летом, словно бы это время года по-умолчанию создано быть фоном для всех светлых воспоминаний. — Когда я первый раз влюбился, а девочка меня высмеяла — Тайлер был со мной: я старался не плакать, но мне было десять, и казалось, что никогда уже не будет всё так весело и легко, как раньше, — Финн улыбается своим воспоминаниям, — когда я сломал ключицу, свалившись со скейта, он тоже был со мной: затащил меня в машину родителей и сам вёл её до больницы, чудом никого не сбив, ведь нам было по двенадцать лет. Когда вышел первый сезон сериала, в котором у меня была главная роль, и мне пришлось ходить на бесчисленные ток-шоу и промо мероприятия, меня стали накрывать панические атаки. Но я знал, что в любой момент могу набрать его, услышать в трубке его голос, и тут же почувствовать себя спокойно, словно мы сидим в его комнате и играем в Rayman Legends. Воображение опять услужливо подсовывает мне образ уже чуть повзрослевшего Финна, одетого в элегантный, но так не вяжущийся со всем его видом, строгий костюм. Я вижу, как он нервно теребит пальцами край кармана и мучительно заливается румянцем, когда микрофон для ответа передают ему. Я вижу, как он уходит в сторону от журналистов, куда-то за декорации, и влажными пальцами набирает знакомый номер, прикладывает трубку к уху и улыбается светло и спокойно, когда Тайлер ему отвечает. — В день его смерти. Я был в другой стране, на съёмках, мы снимали сцену с раннего утра, и у меня никак не выходило сыграть счастливого героя. Я знал, что Тайлер в больнице, я ждал момента, когда объявят перерыв и можно будет позвонить ему и узнать, как он. Мы повторяли один и тот же эпизод, и вдруг я почувствовал, как будто весь воздух из студии разом откачали. Вакуум. Я открывал рот и не мог издать ни звука. Меня усадили на стул, дали воду. В тот день сцены с моим участием больше не снимали. Нам было тогда по четырнадцать лет. Только исполнилось и ему, и мне. Я опять представляю себе уже подросшего Финна, загримированного под своего персонажа, с выпрямленными кудрями, бледного и опустошённого, стоящего посреди огромного съёмочного павильона, под прицелом камер и софитов, старающегося справиться с чувством тоски и потери, которые медленно начинают разъедать его изнутри. — Но знаешь, что самое странное? — поворачивается ко мне Финн, и я вижу как он морщит лоб и встряхивает головой, словно стараясь отогнать от себя непрошеные образы. — Никто не помнит, что у меня был этот друг. Когда я вернулся со съёмок, в его доме уже жили другие люди. Я спрашивал у мамы, куда уехала семья Тайлера, но она посмотрела на меня как на дурачка и ответила, что у меня никогда не было друга с таким именем, а тот дом всегда принадлежал этим новым для меня людям… Когда я начал рассказывать ей про то, что было на самом деле, она решила, что я слишком вжился в роль или что я подшучиваю над ней. Она не могла вспомнить ни одного момента, когда видела бы меня с Тайлером. Финн закусывает большой палец и закрывает глаза, словно пережидает какой-то приступ боли. И я тихонько провожу рукой по его плечу, чтобы вернуть его в настоящее время из пучины режущих воспоминаний. — Фотографий не осталось. У меня была целая коробка поларойдных снимков, которые мы делали с Тайлером. Мы часто фотографировались в образах наших любимых героев из кино или комиксов. Эта коробка пропала. Его номер оказался отключённым. Его родители исчезли, словно никогда и не жили на нашей улице. И никто, ни один человек, не мог их вспомнить! Иногда я думаю, что мои родные специально вели себя так, словно никакого Тайлера не было, чтобы оградить меня от болезненной потери в таком юном возрасте. Но не могли же они всех подговорить! Я даже догадаться не могу, насколько это ужасно, осознать в четырнадцать лет смерть лучшего друга, который мог успокоить тебя одним звонком, и даже не знать, где его могила. Не получить ни одного вещественного подтверждения тому, что ваша дружба когда-то существовала на самом деле. Но лишь хранить сухие листы воспоминаний в самом дальнем ящике мысленного архива. — Знаешь, что я думаю? — шёпотом говорит Финн, так тихо, что я скорее угадываю его слова по шевелящимся губам, нежели слышу их на самом деле. — Ты думаешь, что Тайлер может быть жив? — каким-то образом я понимаю, о чём пытается сказать мне мой тихий сосед. — Да. Ведь у меня нет никаких доказательств его смерти. Только то, что он лежал в больнице и ему оставалось не долго. Я решил, что он умер из-за ужасного состояния опустошённости, которое настигло меня на съёмках в тот день. Но ведь на это могли быть другие причины. — Предложим, Тайлер не умер, предположим, ему и его семье срочно понадобилось уехать. Но почему он не мог связаться с тобой, почему никто не помнит о них? В этой истории слишком много белых пятен. Я не хочу обидеть Финна, но мне кажется, будто он рассказывает очередную сказку, наподобие истории про заснеженную Сибирию. Хотя, судя по выражению его лица, он твёрдо верит в то, что Тайлер его настоящий друг. Нет, он точно не считает случившееся сказкой. Недетской сказкой с печальным концом. — Я пытался искать его, когда мне исполнилось шестнадцать. У меня были деньги, у меня были связи, я мог позволить себе лучшие частные детективные агентства Ванкувера, да любого города. Но мой менеджер узнал об этой затее, и сказал, что я немедленно должен прекратить поиски. Он заявил, что даже если я найду Тайлера, неизвестно, к чему это может привести, потому что вся история слишком непростая, а я на виду у сотен тысяч людей. Мне нельзя встревать в непростые истории. — Ты поэтому оставил актёрскую карьеру? — догадываюсь я. — Нет. Ну, не только поэтому. Тайлер был одной из причин. Мне снова хочется спросить про шрамы, про его недельное отсутствие, про тот вечер, когда мне снился пугающий сон, про грохот из его квартиры несколькими неделями ранее; но я смотрю на это бледное лицо с заострившимися чертами, и не смею больше бередить незаживающие раны неокрепшей души Финна. — Ты веришь, что где бы ни был Тайлер, с ним сейчас всё хорошо? Ты чувствуешь это? Финн прислушивается к себе, подложив ладонь под щёку, тыльной стороной вверх. — Мне бы хотелось так думать. Очень хотелось. Я вновь глажу его по волосам, слыша, как он тихонько дышит, думая о том, что нам никогда не будет дано до конца почувствовать, что тревожит другого человека, и сколько печальных воспоминаний и разрушающих событий выпало на его долю. Всё, что нам остаётся, только поделиться своим физическим теплом, когда вы окажетесь рядом в одной отдельно взятой квартире, утонувшей в темноте февральской бесснежной ночи.