Соседский мальчик

Скажи мне кто-нибудь полгода назад, что можно практически поселиться в квартире полу-знакомого парня. Скажи мне кто-нибудь полгода назад, что можно засыпать с ним в обнимку и, просыпаясь, не испытывать мучительной неловкости. Скажи мне кто-нибудь полгода назад, что можно встретить самого прекрасного человека во всём мире, просто постучав в дверь соседней квартиры. Скажи мне кто-нибудь — я бы никогда в это не поверила. Все люди, которые мне попадались раньше, были словно бы неправильные. Да, я понимаю, что никто в этом мире не идеален, но изъяны других казались слишком очевидными. Уродливыми. То были не внешние повреждения, а мерзкие наросты на невидимой, но такой важной части — душе. Финн же оказался иным. Я не идеализировала его, но за всё время, проведённое вместе так и не смогла понять, было ли в нём что-то, что было способно оттолкнуть меня, разрушить полюбившийся совершенный образ, словно выдернуть за руку из Страны Чудес, куда входишь, оглядываясь с опаской, ещё сомневаясь в принятом решении, но уже видишь вдали цветущие сады и розовые небеса и тут же забываешь о том, что волновало в обычном земном мире, с головой окунаясь в манящую неизвестность пленительного Вандерленда. Если правда то, что внешность человека есть отражение его души — то Финн был идеальным этому подтверждением. Я смотрела, как он отодвигает штору и поворачивается с полуулыбкой — опять снег — и это очень нравится Финну. Ночью он рассказывал мне, как его завораживает неспешное кружение и дымка, окутывающая город, создавая иллюзию нереальности происходящего. — Как будто мы в старом чёрно-белом фильме, — шёпотом говорит мой сосед, хотя мы оба не спим, и понижать голос не обязательно. Но этот шёпот придаёт особое очарование его словам, словно он доверятся мне, рассказывая о чём-то сокровенном. О чём не говорят первому попавшемуся человеку. — В каком фильме, из уже существующих, ты бы хотел сняться? — спрашивая я, сама подбирая в голове подходящую ему роль. — В «Джазе только девушки» — люблю комедии, знаешь, я ведь хотел стать комиком. — Странный выбор, а я думала, тебе бы больше подошло что-то любовно-романтическое. — Но это слишком скучно, — хмурится Финн. — Любовь скучна, по-твоему? — Сама любовь, может, и нет. А вот то, как её изображают в фильмах. Какой интерес играть влюблённого страдальца, когда можно быть злодеем или шутом — это куда интереснее. — Не могу не согласиться, — улыбаюсь я, представляя себе Финна в роли злодея, — я бы посмотрела на это. Я бы посмотрела на любую твою роль — потому что мне интересно смотреть на тебя даже спящего; так долго и интересно можно смотреть только на кошек. — Возможно, тебе однажды представится такой шанс, — без улыбки и слишком холодно говорит Финн. И на мгновение мне чудится, что чёрная не только радужка, но и всё пространство его глаз, я вздрагиваю — и виденье пропадает. — Я думаю, что слишком загостилась у тебя, — смущённо говорю ему, про себя мечтая, чтобы вновь попросил остаться. И Финн, будто читая мои мысли, обнимает меня за плечи, утыкаясь носом в ямку у ключицы, а я думаю, что счастье — в общем-то довольно осязаемая реальная вещь, которую получить проще-простого, если у тебя есть кудрявый сосед, вечерами напролёт перебирающий длинными пальцами гитарные струны. Что есть хорошего в том, чтобы отвергнуть любые мысли о существовании взаимных чувств, будь то любовь или просто обоюдное увлечение, когда растворяешься полностью, бумажным конфетти рассыпаешься от одного взгляда тёмных глаз, вздрагиваешь от звука хрипловатого голоса и грезишь пушистыми локонами, которые так приятно гладить, когда их обладатель кладёт голову тебе на колени, доверчиво передавая весь контроль за ситуацией в твои руки. И если существуют в мире все те половинки и соулмейты, то Финн, безусловно был моим единственным из семи миллиардов возможных вариантов, если численность населения взять за абсолют, не учитывая возможную жизнь на других планетах, в других галактиках. Но Финн, похоже, и сам был с другой планеты, потому что земные люди не могут быть настолько совершенными даже в мелочах, не оставляя никаких сомнений в своём превосходстве над любым случайно выбранным представителем человечества. — Ты будешь спать, а я буду смотреть как ты спишь и украду твои сны. — Но как же мне спать без снов? — Я верну их обратно, но только хорошие. А плохие положу в конверты, заклею и спрячу на дно самого старого сундука забитого всевозможным хламом. — Почему бы просто не выкинуть их? — Нельзя. Это как плохие воспоминания. Их нужно сохранить на всю жизнь изредка доставая из глубин сознания и пересматривая как пожелтевшие фотографии, чтобы уберечь себя от ошибок, которые мы постоянно совершаем, однажды забыв, что всё в этой жизни имеет свойство повторяться. Финн берёт гитару — готова поспорить, он способен обнимать её ночью вместо девушки и не заметить подмены — и начинает наигрывать одну из тех мелодий, которые навевают воспоминания о тёплом осеннем дне, с безмятежно, по-летнему ещё синим, небом и красными кленовыми листьями, такими идеально вырезанными природой, словно они и послужили образцами для флага Канады. — I walk through the gardens of dying light and cross all the rivers deep and dark as the night, searching for reason why time would've passed us by.* И я думаю, что нам и правда отведено очень мало времени в этом, и без того неспокойном мире, где порою кажется, всё направлено лишь на уничтожение тебя, день за днём, методично вытравливая из отчаявшейся души все светлые моменты, заменяя их холодной пустотой. А ведь так хочется, чтобы некоторые земные ангелы существовали очень-очень долго, неся свои свет и тепло сквозь многие столетия, согревая тех, кто уже потерял последнюю надежду. Таким человеком был Финн, и если бы мне сказали — я бы не задумываясь отдала ему все причитающиеся мне годы. Это ли не идеальное представление о том, какой может быть любовь? Без горечи взаимных обвинений, измен, ссор, истерик, которые становятся комом день от дня увеличивающимся, и потом давящим всё хорошее, что ещё оставалось в двух людях, однажды решивших провести вместе какой-то отрезок своих жизней или даже всю жизнь; печаль лишь в том, что никто никогда не способен узнать исход заранее. Но все рано или поздно могут столкнуться с угнетающим чувством одиночества, даже если тебе пятнадцать и ты окружен повышенным вниманием на шумной вечеринке среди, тянущих к тебе руки, людей, даже тогда тебя может накрыть неконтролируемый страх или паника, заставляющие хотеть убежать, укрыться от всех, успокоить разволновавшееся сердце, убаюкать ласково воспалённый разум, шепчущий, что все дороги так или иначе ведут только к одной цели, и ты достигнешь её даже если будешь просто стоять на месте. Тогда-то и появляются шрамы на запястьях, словно вечное напоминание о том, что однажды ты уже пытался переступить черту, но остановился сам или был спасён, благодаря удачно сложившимся обстоятельствам. Или хотел, чтобы тебя спасли.